Если в натуре Белого Клыка была заложена хоть какая-нибудь возможность сближения с представителями его породы, то возможность эта безвозвратно погибла после того, как он стал вожаком упряжки. Собаки возненавидели его, возненавидели за то, что Мит-Са подкидывал ему лишний кусок мяса; возненавидели за все те действительные и воображаемые преимущества, которыми он пользовался; возненавидели за то, что он всегда бежал в голове упряжки, доводя их до бешенства одним видом своего пушистого хвоста и быстро мелькающих ног.

И Белый Клык проникся к собакам точно такой же острой ненавистью. Роль вожака упряжки не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Он едва мирился с тем, что приходится бежать впереди заливающихся лаем собак, которые в течение трех лет находились под его властью. Надо было выносить все это или гибнуть, а жизни, бившей в нем ключом, гибнуть не хотелось. Как только Мит-Са трогал с места, вея упряжка с яростным лаем кидалась в погоню за Белым Клыком. Защищаться он не мог. Стоило ему повернуться к собакам, как Мит-Са хлестал его по морде бичом. Белому Клыку не оставалось ничего другого, как убегать. Отражать нападение всей завывающей своры хвостом и задними ногами он не мог. Таким оружием нельзя обороняться против множества безжалостных клыков. И Белый Клык несся вперед, каждым прыжком насилуя свою природу и унижая свою гордость, а бежать так приходилось целый день.

Такое насилие над собой не проходит безнаказанно. Если волос, выросший на теле, заставить расти в обратном направлении, он будет причинять мучительную боль. То же самое произошло и с Белым Клыком. Всем своим существом он стремился накинуться на стаю, преследующую его по пятам, но волю богов нарушать было нельзя; кроме того, воля эта подкреплялась ударами тридцатифутового бича, свитого из оленьих кишок. И Белый Клык скрепя сердце переносил все это, затаив в себе такую ненависть и злобу, на какую только была способна его свирепая и неукротимая натура.

Если живое существо и можно было когда-нибудь назвать врагом своей породы, то это относилось именно к Белому Клыку. Он никогда не просил пощады и сам никого не щадил. Следы укусов и нападений не сходили у него с тела, а собаки в свою очередь не расставались с отметинами его зубов. В противоположность многим вожакам, кидавшимся под защиту богов, как только собак распрягали на стоянках, Белый Клык пренебрегал такой защитой. Он безбоязненно разгуливал по стоянке, ночью расправляясь с собаками за все то, что приходилось вытерпеть от них днем.

Раньше, когда Белый Клык еще не был вожаком, его товарищи по упряжке обычно старались не попадаться ему на дороге. Теперь положение дел изменилось. Погоня, длившаяся весь день, зрелище уносившегося вперед Белого Клыка, не выходившее у них из головы даже на стоянке, сознание, что весь день он находился в их власти, — все это не позволяло собакам уступать Белому Клыку дорогу. Стоило ему появиться среди стаи, сейчас же начиналась драка. Его прогулка по стоянке сопровождалась рычаньем, грызней, визгом. Самый воздух, которым дышал Белый Клык, был насыщен ненавистью и злобой, и это лишь усиливало ненависть и злобу в нем самом.

Когда Мит-Са приказывал упряжке остановиться, Белый Клык слушался его окрика. На первых порах эта остановка вызывала замешательство среди собак. Все они набрасывались на ненавистного вожака, но тут дело принимало совсем другой оборот. Размахивая бичом, на помощь Белому Клыку приходил Мит-Са. И собаки поняли наконец, что, если сани останавливаются по приказанию Мит-Са, вожака лучше не трогать. Но если Белый Клык останавливался самовольно, значит, можно было налететь на него и учинить над ним расправу.

После нескольких подобных случаев Белый Клык перестал останавливаться без приказания. Такие уроки усваивались быстро. Да Белый Клык и не мог не усваивать их, иначе он не выжил бы в той необычайно суровой обстановке, в которой проходила его жизнь. Но собаки не могли научиться оставлять его в покое на стоянках. Дневная погоня и лай, в который собаки вкладывали все свое неуважение к вожаку, заставляли их забывать уроки, полученные предыдущей ночью; на следующую ночь урок возобновлялся, с тем чтобы сейчас же вылететь из головы. Кроме того, ненависть собак к Белому Клыку питалась еще одним немаловажным обстоятельством. Они чувствовали в нем другую породу, и этого было вполне достаточно для того, чтобы загореться к нему враждой.

Так же, как и Белый Клык, все они были прирученные волки. Но за ними стояло уже несколько прирученных поколений. Многое, чем наделяет волка Лесная Глушь, было уже утеряно, и для собак в ней таились неизвестность, ужас, вечная угроза и вечная вражда. Но внешность Белого Клыка, все его поступки и инстинкты говорили о крепкой связи, существовавшей между ним и Лесной Глушью. Он был символом и олицетворением ее. И поэтому, скаля на него зубы, собаки тем самым охраняли себя от гибели, таившейся в сумраке лесов и во тьме, со всех сторон обступавшей костры человека.

Но один урок собаки заучили твердо: надо держаться вместе. Белый Клык был слишком страшен, и никто не решался встретиться с ним один-на-один. Собаки нападали на него всей сворой, иначе он разделался бы с ними за одну ночь. А так Белому Клыку не удавалось загрызть ни одной собаки, Он сбивал противника с ног, но стая сейчас же набрасывалась на Белого Клыка, не давая ему прокусить собаке горло. При малейшем намеке на ссору вся упряжка дружно ополчалась на Белого Клыка. Собаки постоянно грызлись между собой, но стоило только кому-нибудь из них затеять драку с Белым Клыком, как все прочие ссоры моментально забывались.

Однако, загрызть Белого Клыка они не могли, при всем своем старании. Он был слишком подвижен для них, слишком грозен и умен. Он избегал тех мест, где можно было попасть в ловушку, и всегда ускользал, когда свора старалась окружить его кольцом. А о том, чтобы сбить Белого Клыка с ног, не могла помышлять ни одна собака. Ноги его с таким же упорством цеплялись за землю, с каким сам он цеплялся за жизнь. И поэтому в той нескончаемой войне, которую Белый Клык вел со стаей, сохранить жизнь и удержаться на ногах — были для него понятия равнозначащие, и никто не знал этого лучше, чем сам Белый Клык.

Итак, он стал врагом своей породы. Таким сделала его жизнь. Он объявил кровавую месть всем собакам и мстил так жестоко, что даже Серый Бобр, в котором было достаточно ярости и дикости, не мог надивиться злобе Белого Клыка. «Нет другой такой собаки!» — клялся Серый Бобр, и индейцы из чужих поселков подтверждали его слова, вспоминая, как Белый Клык расправлялся с их собаками.

Белому Клыку было около пяти лет, когда Серый Бобр снова взял его с собой в длинную поездку, и в поселках у Скалистых Гор и вдоль Макензи и Поркьюпайна, вплоть до самого Юкона, долго помнили расправы Белого Клыка с собаками. Он упивался своей местью. Чужие собаки не ждали от него ничего плохого. Им не приходилось встречаться с противником, который нападал бы так стремительно и неожиданно. Они не знали, что имеют дело с врагом, убивающим, как молния, с одного удара. Собаки в чужих поселках подходили к Белому Клыку с вызывающим видом, ощетинившись, а он, не теряя времени на предварительные церемонии, кидался на них со стремительностью развернувшейся стальной пружины, хватал за горло и убивал ошеломленного противника, не дав ему опомниться.

Белый Клык стал опытным бойцом. Он дрался расчетливо. Никогда не тратил сил понапрасну, не затягивал борьбы. Он налетал и, если случалось промахнуться, сейчас же отскакивал обратно. Как и все волки, Белый Клык избегал драться вплотную с против ником. Он не выносил прикосновения к своему телу во время драки. Такая близость с противником таила в себе опасность и приводила его в бешенство. Он хотел быть свободным, хотел твердо держаться на ногах. Лесная Глушь не выпускала Белого Клыка из своих цепких объятий и утверждала свои права на него. Отчужденность от общества других щенков с самого раннего детства только усилила в нем это свойство. Непосредственная близость к противнику таила в себе какую-то угрозу. Белый Клык подозревал здесь ловушку, и страх перед этой ловушкой крепко засел у него в сознании.

В результате ни одна чужая собака не могла тягаться с ним. Белый Клык увертывался от их клыков. Он или расправлялся с противником, или убегал от него, всегда оставаясь невредимым. Правда, нет правил без исключения. Бывало, что на Белого Клыка налетало сразу несколько врагов, и он не успевал убежать от них, а иногда ему здорово влетало и от какой-нибудь одной собаки. Но это была чистая случайность. Белый Клык стал таким искусным бойцом, что выходил невредимым почти из всех драк. Он обладал еще одним достоинством — уменьем правильно рассчитывать время и расстояние. Белый Клык делал это, разумеется, совершенно бессознательно и механически. Глаза его работали безошибочно. Весь организм Белого Клыка был слажен лучше, чем у обыкновенных собак, и работал гораздо точнее и ровнее. Когда зрительные нервы передавали мозгу движущееся изображение, мозг Белого Клыка без всякого усилия определял пространство и время, необходимые для того, чтобы движение было завершено. Таким образом он мог увернуться от прыжка собаки или от ее клыков, в то же самое время пользуясь каждой секундой, чтобы самому броситься на противника. Белый Клык был более усовершенствованным механизмом — как в физическом, так и в умственном отношении. Но сам он не заслуживал никакой похвалы за это. Природа одарила его более щедро, чем других, вот и все.

Было лето, когда Белый Клык прибыл в форт Юкон. В конце зимы Серый Бобр пересек горный хребет между Макензи и Юконом и всю весну проохотился на западных отрогах Скалистых гор. А когда Поркьюпайн очистился ото льда, Серый Бобр сделал пиро́гу и спустился вниз по реке к месту слияния ее с Юконом, как раз под самым полярным кругом. Здесь стоял форт Компании Гудзонова залива. В форте было много индейцев, много еды, повсюду царило небывалое оживление. Было лето 1898 года, и золотоискатели тысячами двигались вверх по Юкону, до Даусона и Клондайка. До цели путешествия оставались еще сотни миль, а между тем многие находились в пути уже год; меньше пяти тысяч миль не сделал никто, а некоторые пришли сюда с другого конца света.

В форте Юкон Белый Клык впервые увидал белых людей. Рядом с индейцами они казались ему существами другой породы — богами, власть которых опиралась на еще большее могущество. Эта уверенность пришла к Белому Клыку сама собой; ему не надо было напрягать свои мыслительные способности, чтобы убедиться в могуществе белых богов. Он чувствовал его, но чувствовал с необычайной силой. Вигвамы, построенные индейцами, казались ему в детстве выражением мощи его богов, а здесь Белого Клыка поражал громадный форт и дома, выстроенные из массивных бревен. Все это говорило о могуществе. Белые боги обладали силой. Власть их простиралась дальше власти прежних богов, среди которых самым могущественным существом был Серый Бобр. Но и Серый Бобр казался ничтожеством по сравнению с белокожими богами.

Разумеется, Белый Клык только чувствовал все это и не отдавал себе ясного отчета в своих ощущениях. Но животные действуют чаще всего на основании именно таких ощущений; и каждый поступок Белого Клыка объяснялся теперь верой в могущество белых богов. Он относился к ним с большой опаской. Кто знает, какого неведомого ужаса и какой новой беды можно ждать от них? Белый Клык с любопытством наблюдал за богами, но боялся попасться им на глаза. Первые несколько часов он довольствовался тем, что шнырял вокруг и следил за ними с безопасного расстояния. Затем он увидел, что белые боги не причиняют никакого вреда своим собакам, и подошел поближе.

В свою очередь Белый Клык возбуждал их любопытство. Его сходство с волком сразу же бросалось в глаза, и люди показывали на него друг другу пальцами. Это заставило Белого Клыка насторожиться, и когда кто-нибудь хотел подойти к нему поближе, он скалил зубы и отбегал в сторону. Никому не удавалось дотронуться до него рукой, и хорошо, что не удавалось.

Вскоре Белый Клык понял, что очень немногие из этих богов — всего человек двенадцать — постоянно живут в форте. Каждые два-три дня к берегу приставал пароход (еще одно потрясающее доказательство всемогущества белых людей) и стоял там несколько часов. Белые боги приезжали и снова уезжали на пароходах. Казалось, что людям этим нет числа. В первый же день или два Белый Клык увидел их в таком количестве, в каком не видел индейцев за всю свою жизнь; и каждый день белые люди приезжали, делали в форте остановку, снова отправлялись вверх по реке и пропадали из виду.

Но если белые боги были всемогущи, то собаки их стоили немногого. Белый Клык быстро убедился в этом, столкнувшись с теми собаками, которые сходили на берег вместе с людьми. Все они были непохожи одна на другую. У одних были короткие, слишком короткие ноги; у других — длинные, слишком длинные. Вместо густого меха тело их покрывала короткая шерсть, а у некоторых шкура была совсем гладкая. И ни одна из этих собак не умела драться.

Питая ненависть ко всей своей породе, Белый Клык счел себя обязанным вступить в драку и с этими собаками. После нескольких стычек он проникся к ним глубочайшим презрением. Противники оказались слабыми и беспомощными, сейчас же поднимали лай, суетню и старались одолеть Белого Клыка одной силой, тогда как он брал сноровкой и хитростью. Собаки кидались на него с визгом. Белый Клык прыгал в сторону. Они теряли его из виду, и он в тот же миг налетал на них, сбивал плечом с ног и прокусывал зубами горло.

Часто укус этот бывал смертельным, и противник бился в грязи под ногами индейских собак, которые только и ждали того момента, когда можно будет броситься всей стаей и разорвать чужую собаку на куски. Белый Клык был мудр. Он уже давно знал, что боги гневаются, когда кто-нибудь убивает их собак. Белые боги не составляли исключения. Поэтому, свалив противника с ног и располосовав ему горло, он отбегал в сторону и позволял стае докончить начатое им дело. К этому времени подбегали белые люди и обрушивали свой гнев на стаю, а Белый Клык выходил сухим из воды. Обычно он стоял в сторонке и наблюдал, как его товарищей бьют камнями, палками, топорами и всем, что только попадалось людям под руку. Белый Клык был очень мудр.

Но его товарищи тоже кое-чему научились, и Белый Клык не отставал от них. Они поняли, что самая потеха начинается в ту минуту, когда пароход пристает к берегу. После того как две-три собаки, сбегавшие с парохода на берег, бывали растерзаны, белые люди загоняли остальных обратно и принимались за жестокую расправу. Один белый, на глазах у которого разорвали на мелкие клочья его собаку — сеттера, выхватил револьвер. Он выстрелил шесть раз подряд, и шесть собак из стаи повалились замертво, — еще одно проявление могущества, глубоко запавшее в сознание Белого Клыка.

Белый Клык упивался всем этим. Он не любил своих собратьев и всегда ухитрялся оставаться в таких случаях невредимым. На первых порах драки с собаками белых людей были для него развлечением. Потом он принялся за это по-настоящему. Другого дела у него не было. Серый Бобр занялся торговлей, богател. И Белый Клык слонялся на пристани, поджидая вместе со сворой беспутных индейских собак прибытия пароходов. Как только пароход причаливал к берегу, начиналась потеха. К тому времени, когда белые люди приходили в себя от изумления, собачья свора разбегалась в разные стороны. Потехе наступал конец впредь до следующего парохода.

Однако, Белого Клыка нельзя было считать членом собачьей своры. Он не смешивался с ней, держался в стороне, никогда не теряя своей независимости, и собаки даже побаивались его. Правда, он действовал с ними заодно. Он затевал ссору с чужой собакой, а остальные поджидали в отдалении. Но как только противник бывал сбит с ног, собаки кидались и приканчивали его. Однако, верно и то, что Белый Клык сейчас же удирал, предоставляя своре получать наказание от разгневанных богов.

Для того чтобы затеять такую ссору, не требовалось большого труда. Белому Клыку надо было только показаться на пристани, когда чужие собаки сходили на берег. Этого было достаточно, — они кидались на него. Так повелевал им инстинкт. Собаки чуяли в Белом Клыке Лесную Глушь, неизвестность, ужас, вечную угрозу, чуяли в нем того самого зверя, который ходил крадучись во мраке, окружающем костры. Они же, подобравшиеся ближе к огню, воспитывали в себе другие инстинкты и начинали бояться Лесной Глуши, покинутой и преданной ими. От поколения к поколению передавался собакам этот страх. В течение веков Лесная Глушь грозила ужасом и гибелью. И все это время собаки пользовались правом убивать всякое существо, появившееся из Лесной Глуши, и право это было получено ими от повелителей. Так собаки защищали себя и богов, допустивших их в свое общество. И поэтому южным собакам, сбегавшим по трапу на берег Юкона, достаточно было увидеть Белого Клыка, чтобы почувствовать непреодолимое желание кинуться и растерзать его. Среди приезжих собак попадались и городские, но инстинктивный страх перед Лесной Глушью сохранился и в них. На представшего перед ними при ярком свете дня зверя, похожего на волка, собаки смотрели не только своими глазами. Они смотрели на Белого Клыка глазами всех предков, и память, унаследованная от всех предыдущих поколений, подсказывала им, что перед ними стоит волк, к которому порода их питает старинную вражду.

Все это вносило радость в жизнь Белого Клыка. Если одним своим видом он заставляет собак кидаться в драку, тем лучше для него и тем хуже для них самих. Они смотрели на Белого Клыка, как на свою законную добычу, и точно так же относился к ним и он.

Недаром Белый Клык увидел впервые дневной свет в уединенном логовище и в первых же своих битвах имел таких противников, как белая куропатка, ласка и рысь. И недаром его раннее детство было омрачено враждой с Лип-Липом и со всей стаей молодых собак. Сложись его жизнь по-иному, — и он сам был бы иным. Не будь в поселке Лип-Липа, Белый Клык провел бы свое детство в обществе других щенков, был бы больше похож на собаку и с большей терпимостью относился бы к своим сородичам. Будь Серый Бобр мягче и добрее, он сумел бы пробудить в Белом Клыке чувство привязанности и любви. Но все сложилось по-иному. Жизнь сделала Белого Клыка тем, чем он стал теперь, — угрюмым, замкнутым, злобным зверем, врагом своей породы.