Мы очутились на вершине самой высокой скалы. В течение нескольких минут старик, невидимому, не мог говорить от изнеможения.

— Еще не так давно, — наконец промолвил он, — я мог бы провести вас по этой тропе с такой же легкостью, как мой младший сын; но года три тому назад со мной случилось такое происшествие, какого еще никогда не выпадало на долю ни одного смертного, и уж во всяком случае нет такого человека, который, испытав это, остался бы в живых и мог бы рассказать об этом. И вот эти шесть часов смертельного ужаса, что я пережил тогда, сломили мой дух и мои силы. Вы думаете, что я глубокий старик, а это не так. Меньше чем за один день мои волосы, черные, как смоль, стали совсем седыми, все тело мое ослабло и нервы так расшатались, что я дрожу от малейшего усилия и пугаюсь тени. Вы знаете, стоит мне только поглядеть вниз с этого маленького утеса, как у меня сейчас же кружится голова.

«Маленький утес», на краю которого он так небрежно прилег, что большая часть его корпуса оставалась навесу и он удерживал равновесие только тем, что опирался локтем на крутой и скользкий край выступа, этот маленький утес высился прямой отвесной кручей, глянцовито-черной каменной глыбой, выступавшей на пятнадцать-шестнадцать футов выше гряды скал, теснившихся под нами. Ни за что на свете не отважился бы я подойти хотя бы на шесть шагов к его краю.

Признаться, опасная поза моего спутника привела меня в такое смятение, что я бросился ничком на землю и уцепился за кустарники, что росли кругом, не решаясь даже взглянуть вверх на небо. Тщетно я пытался отогнать от себя мысль, что даже самое основание утеса может обрушиться от бешеного натиска яростно бушующего ветра. Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось несколько овладеть собой и я обрел в себе мужество приподняться, сесть и оглянуться кругом.

— Перестаньте выдумывать, — сказал мой проводник, — ведь я для того и привел вас сюда, чтобы вы сами увидали место этого происшествия, о котором я вам говорил. Я хочу рассказать вам эту историю, чтобы вся картина была у вас перед глазами. Мы сейчас находимся с вами, — продолжал он с той неизменной обстоятельностью, которой он отличался во всем, — над самым побережьем Норвегии, на шестьдесят восьмом градусе широты, в обширной области Нордланд, в суровом краю Лофотена. Гора, на вершине которой мы с вами сидим, называется Хмурый Хельсегген. Теперь поднимитесь-ка немножко повыше — держитесь за траву, если у вас кружится голова, вот так — и посмотрите вниз, туда, за полосу туманов под нами, в море.

Я посмотрел, и у меня потемнело в глазах: я увидел широкую гладь океана такого густого черного цвета, что мне невольно припомнилось Mare Tenebrarum[6] в описании нубийского географа. Никакая человеческая фантазия не могла бы изобразить более безотрадное, более мрачное зрелище. Направо и налево, насколько мог охватить глаз, простирались, подобно заслонам мира, безобразно черные нависшие гряды скал, глубокий мрак которых еще сильнее выступал благодаря бурунам, яростно обрушивавшим на них с неумолкаемым ревом и воем свои белые страшные гребни. Прямо против мыса, на вершине которого мы находились, на расстоянии пяти или шести миль в море виднелся маленький угрюмый островок, точнее было бы сказать, что его местоположение можно было различить сквозь высоко бурлившие вокруг него волны. Примерно мили на две ближе к берегу виднелся другой островок, поменьше, чудовищно изрезанный, голый и стиснутый глыбами тесно обступивших его темных скал.

Поверхность океана в пространстве между более отдаленным островком и берегом имела какой-то необычный вид. Несмотря на то что ветер дул к берегу с такой силой, что небольшое судно, державшееся в открытом море под одним глухо зарифленным триселем, то и дело ныряло всем корпусом, временами пропадая из глаз, здесь не было ничего похожего на постоянную морскую зыбь, а только короткие, быстрые, гневные всплески во все стороны — и против ветра и прочь от него. Пены почти не было, она бурлила только у самых скал.

— Вон тот дальний остров, — продолжал старик, — зовется у норвежцев Вург. Этот, поближе, — Моске. Там, на милю к северу, — Либаарен. Это Ифлезен, Хойхольм, Кильдхольм, Суарвен и Букхольм. Туда подальше, между Моске и Вургом, — Оттерхольм, Флимен, Сандфлезен и Скархольм. Вот вам точные названия этих местечек, но зачем их, в сущности, понадобилось как-то называть, этого ни вам, ни мне уразуметь не дано. Вы слышите что-нибудь? Не замечаете вы никакой перемены в воде?

Мы уже минут десять находились на вершине Хельсеггена, куда поднялись из внутренней части Лофотена, так что до сих пор нам не было видно моря, пока оно внезапно не открылось перед нами с высоты. Старик еще не успел договорить, как я услышал громкий и все возрастающий гул, похожий на рев огромного стада буйволов в американской прерии, и в ту же секунду я заметил, что сильная зыбь, называемая моряками «сечкой», стремительно перешла в быстрое течение, которое неслось на восток. И даже у меня на глазах, в то время как я следил за ним, это течение приобретало чудовищную скорость. С каждым мгновением возрастала его стремительность, его неудержимая ярость. В каких-нибудь пять минут все море до самого Вурга заклокотало в неукротимом бешенстве. Но сильнее всего бушевало оно между Моске и берегом. Здесь просторная водная ширь, изрезанная, изрубцованная тысячей встречных потоков, вдруг вздыбившись в неистовых судорогах, шипела, бурлила, свистела, закручивалась бесчисленными гигантскими водоворотами и вихрем неслась на восток с такой невообразимой быстротой, с какой водный поток может мчаться только с горной кручи.

Еще через пять минут вся картина снова изменилась до неузнаваемости. Поверхность моря стала более гладкой, водовороты один за другим исчезли, меж тем как там и сям набегали громадные полосы пены. Эти полосы разрастались, обнимая огромное пространство, и, сплетаясь одна с другой, всасывали в себя вращательное движение осевших водоворотов, словно готовясь стать очагом нового, более обширного. Неожиданно — совсем неожиданно — он вдруг выступил совершенно отчетливым и явственным кругом, диаметр которого, пожалуй, превышал милю. Водоворот этот был опоясан широкой полосой сверкающей пены; но ни один клочок этой пены не залетал в пасть чудовищной воронки. Внутренность ее, насколько в нее мог проникнуть взгляд, представляла собой гладкую, блестящую, черную, как агат, водяную стену, которая, наклоняясь к горизонту под углом примерно в сорок пять градусов, бешено вращалась кругом стремительными судорожными рывками и оглашала воздух таким душераздирающим воем — не то воплем, не то ревом, — какого даже и могучий водопад Ниагары никогда не воссылает к небесам.

Гора содрогалась в самом своем основании, и утес колыхался. Я уткнулся лицом в землю и в невыразимом смятении вцепился в чахлую траву.

— Это, конечно, и есть, — пролепетал я, обращаясь к старику, — великий водоворот Мальстрем?

— Так его иногда называют, — отозвался старик. — Мы, норвежцы, называем его Москестрем — по имени острова Моске вон там, посредине.

Обычные описания этого водоворота отнюдь не подготовили меня к тому, что я теперь видел. Описание Джонаса Рамуса, пожалуй самое подробное из всех, не дает ни малейшего представления ни о величии, ни о грозной красоте этого зрелища, ни о том непостижимо захватывающем ощущении необычности, которое потрясает зрителя. У меня нет сведений, откуда наблюдал автор это явление и в какое время; однако не с вершины Хельсеггена и не во время бури. Некоторые места из его описания стоит привести ради кое-каких подробностей, но они не обладают никакой силой выразительности, способной передать впечатление от этого зрелища.

«Между Лофотеном и Моске, —

говорит он, —

глубина океана доходит до тридцати шести — сорока морских саженей, но по другую сторону, к Вургу, она настолько уменьшается, что здесь нет сколько-нибудь безопасного прохода для судов, и они всегда рискуют разбиться о камни даже при самой тихой погоде. Во время прилива течение между Лофотеном и Моске бурно устремляется к берегу, но страшный гул, с которым оно во время отлива несется обратно в море, вряд ли можно сравнить с шумом самых мощных водопадов. Гул этот слышен на расстоянии нескольких десятков километров, а глубина и размеры водоворотов или воронок, которые здесь образуются, таковы, что судно, попадающее в сферу их притяжения, неминуемо втягивается водоворотом и идет ко дну, где разбивается вдребезги о камни; когда море утихает, обломки выносит на поверхность. Но эти промежутки затишья наступают только во время перерыва между приливом и отливом, в спокойную погоду, и продолжаются всего четверть часа, после чего волненье снова постепенно нарастает. Когда течение бушует и ярость его еще усиливается бурей, опасно приближаться к этому месту на расстояние норвежской мили. Баржи, яхты, корабли, во-время не заметившие опасности, погибают в пучине. Часто случается, что киты, очутившиеся слишком близко к этому котлу, становятся жертвами разъяренного потока; и невозможно описать их неистовое мычанье и рев, когда они тщетно пытаются высвободиться. Однажды медведя, который плыл от Лофотена к Моске, затянуло в воронку, и он так ревел, что рев его был слышен на берегу. Громадные сосновые бревна и ели, поглощенные водоворотом, выносит обратно в таком растерзанном виде, что щепа на них торчит, как щетина. Это, несомненно, указывает на то, что дно здесь покрыто острыми рифами, о которые и разбивается все, что попадает в крутящийся поток. Водоворот этот возникает в связи с приливом и отливом, которые чередуются через каждые шесть часов. В 1845 году рано утром в вербное воскресенье он бушевал с такой силой и грохотом, что от домов, стоявших на берегу, не осталось камня на камне».

Что касается глубины, я не представляю себе, каким образом можно было определить ее в непосредственной близости к воронке. Сорок саженей указывают, по-видимому, на глубину прохода возле берегов Моске или Лофотена. Глубина в середине течения Москестрема, конечно, неизмеримо больше. И для этого не требуется никаких доказательств; чтобы убедиться в этом, достаточно бросить хотя бы один беглый взгляд в пучину водоворота с вершины Хельсеггена. Глядя с этого пика на ревущий внизу Флегетон[7] я не мог не улыбнуться на то простодушие, с каким почтенный Джонас Рамус рассказывает как что-то почти невероятное анекдоты о китах и медведях, ибо мне, признаться, казалось совершенно очевидным, что самый крупный линейный корабль, очутившись в пределах этого смертоносного притяжения, мог бы противиться ему не больше, чем перышко — урагану, и был бы мгновенно поглощен целиком. Попытки объяснить это явление, насколько я помню их, казались мне довольно правдоподобными, когда я читал их. Но теперь я воспринимал их совсем по-другому, и они отнюдь не удовлетворяли меня.

По общему признанию, этот водоворот, так же как три других небольших водоворота между островами Ферро, обязан своим происхождением не чему иному, как столкновению волн, которые, поднимаясь и опускаясь во время прилива и отлива, ударяются о гряды скал и рифов, сдавливающих воду так, что она обрушивается, как водопад; таким образом, чем выше поднимается поток, тем больше будет глубина его падения, и естественным результатом этого является воронка или водоворот, удивительная способность всасывания которого достаточно изучена на небольших опытах.

Так говорит Encyclopaedia Britannica[8]. Кирхер[9] и другие считают, что в середине течения Мальстрем находится пропасть, которая проходит насквозь через земной шар и выходит в какой-нибудь очень отдаленной его части. Так, например, в одном случае определенно называют Ботнический залив. Это само по себе вздорное мнение сейчас, когда я смотрел на это зрелище, больше всего привлекало мое воображение, и когда я обмолвился об этом моему проводнику, я очень удивился, услышав в ответ, что хотя почти все норвежцы и придерживаются этого мнения, он этого не думает. Что же касается приведенного объяснения, он просто признался, что не в состоянии этого понять, и я согласился с ним, потому что как ни убедительно оно кажется на бумаге, здесь, среди этого грохота пучины, представляется невразумительным и даже нелепым.

— Ну, вы достаточно хорошо видели водоворот, — сказал старик, — так вот теперь, если вы осторожно обогнете утес, чтобы укрыться за ним от этого грохота, я расскажу вам одну историю, которая убедит вас, что я кое-что знаю о Москестреме…

Я и два моих брата когда-то владели сообща хорошо оснащенным парусным судном, тонн эдак на семьдесят, и на этой шхуне мы обычно отправлялись на рыбную ловлю к островам за Моске, ближе к Вургу.

Во время бурных приливов на море всегда бывает хороший улов, надо только уметь выбрать подходящую минуту и иметь достаточно мужества, чтобы не упустить ее; однако из всех лофотенских рыбаков только мы трое ездили промышлять к островам. Обычно лов рыбы производился значительно ниже, к югу. Там можно без всякого риска рыбачить в любое время, поэтому все и предпочитали охотиться там. Однако здесь, среди скал, были кое-какие местечки, где мало того что водилась разная редкая рыба, но и улов был много богаче, так что нам иногда удавалось за один день наловить столько, сколько люди более робкого десятка не добывали и за неделю. Словом, это было своего рода отчаянное предприятие. Вместо того чтобы вкладывать в него труд, мы рисковали головой, отвага заменяла нам капитал.

Мы держали нашу шхуну в небольшой бухте примерно миль на пять выше отсюда по побережью и обычно в хорошую погоду не упускали случая воспользоваться затишьем, которое наступало на четверть часа. Мы переправлялись через главное течение Мальстрема, намного выше ямы, и закидывали якорь где-нибудь около Оттерхольма или Сандфлезена, где не так бушует прибой. Мы оставались здесь до тех пор, пока снова не близилось время затишья, и тогда, снявшись с якоря, возвращались домой. Мы никогда не отправлялись в это путешествие, если не было надежного бокового ветра как туда, так и обратно (такого, за который можно было поручиться, что он не затихнет до нашего возвращения), и редко ошибались в наших расчетах. Два раза на протяжении шести лет мы вынуждены были целую ночь простоять на якоре из-за мертвого штиля — явление поистине редкое в Здешних местах; а однажды нам пришлось целую неделю задержаться на промысле, и мы чуть не сдохли от голода. Случилось так, что вскоре после нашего приезда на лов поднялся шторм, и нельзя было даже и подумать о том, чтобы пересечь разбушевавшееся течение. Нас бы, конечно, на этот раз и без того унесло в море (потому что нашу шхуну так сильно крутило буруном, что мы в конце концов запутали якорь и легли в дрейф), если бы мы случайно не попали в одно из перекрестных течений — их здесь много, сегодня течение здесь, а завтра его нет — и оно прибило нас к Флимену, где нам удалось стать на якорь.

Я не могу рассказать вам и двадцатой доли тех затруднений, с которыми нам приходилось сталкиваться на промысле (скверное это место, даже и в тихую погоду). Однако мы ухитрялись всегда благополучно миновать страшную пропасть Москестрема. Признаться, у меня иной раз душа уходила в пятки, когда нам случалось очутиться в его водах на какую-нибудь минуту раньше или позже затишья. Бывало, что ветер оказывался слабее, чем нам казалось, когда мы выезжали на лов, и наше судно двигалось не так скоро, как нам хотелось, а управлять им не позволяло течение. У моего старшего брата был сын восемнадцати лет, и у меня тоже было двое рослых парнишек. Они, разумеется, были бы нам большой подмогой в таких случаях и на веслах и потом на лове, но хотя сами мы всякий раз шли на риск, у нас не хватало духу подвергать опасности жизнь наших детей, потому что, сказать правду, поистине это была смертельная опасность.

Через несколько дней исполнится три года с тех пор, как произошло то, о чем я вам хочу рассказать. Это случилось десятого июля. Жители здешних мест никогда не забудут этого дня, ибо в этот день здесь свирепствовал такой ураган, какого еще никогда не посылали небеса. Однако все утро и после полудня дул мягкий, устойчивый юго-западный ветер и солнце светило ярко, так что самый что ни на есть старожил из рыбаков не мог предугадать того, что случилось.

Около двух часов пополудни мы втроем — два моих брата и я — пристали к островам и очень скоро нагрузили нашу шхуну превосходной рыбой, которая в этот день, как мы все заметили, шла в таком изобилии, как никогда прежде. Было ровно семь по моим часам, когда мы снялись с якоря и тронулись в обратный путь, чтобы пересечь опасное течение Стрема в самое затишье, которое, как мы хорошо знали, должно было наступить в восемь часов.

Мы вышли под свежим ветром, который нас подгонял с штирборта, и некоторое время быстро подвигались вперед, не думая ни о какой опасности, потому что и в самом деле не видели никаких причин для опасений. Вдруг ни с того ни с сего навстречу нам поднялся ветер с Хельсеггена. Это было что-то совсем необычное, чего до сих пор никогда не бывало, и у меня защемило на сердце, сам не знаю почему. Мы поставили паруса по ветру, но не могли двинуться с места из-за встречного течения, и я уже собрался было предложить братьям повернуть обратно и стать на якорь, но в эту минуту, оглянувшись назад, мы увидели, что надо всем горизонтом нависла какая-то необыкновенная, совершенно медная туча, которая росла с невероятной быстротой. Между тем налетевший на нас спереди ветер исчез, наступил мертвый штиль, и нас только кружило во все стороны течением. Но это продолжалось так недолго, что мы даже не успели обсудить, как выйти из положения. Не прошло и минуты, как на нас обрушился шторм, еще минута — и все небо заволокло, море запенилось и начало хлестать, и мгновенно наступил такой мрак, что мы перестали видеть друг друга. Бессмысленно даже и пытаться описать этот ураган. Ни один из самых старых норвежских моряков не видывал ничего подобного. Мы успели спустить наши паруса, прежде чем на нас налетел шквал, но при первом же порыве вихря обе наши мачты рухнули за борт, будто их спилили, и грот-мачта увлекла за собой моего младшего брата, который привязал себя к ней из предосторожности.

Наша шхуна отличалась необыкновенной легкостью — она скользила по волнам, как перышко. Палуба у нее была сплошного настила, с одним только небольшим люком в носовой части; этот люк мы обычно всегда задраивали, перед тем как переправляться через Стрем, чтобы нас не захлестнуло «сечкой», и если бы не эта предосторожность, то на этот раз мы бы сразу пошли ко дну, потому что на несколько секунд мы совершенно зарылись в воду.

Каким образом мой старший брат избежал гибели, я не могу сказать, потому что мне не пришлось его об этом спросить. А я, как только у меня вырвало из рук фокзейль, бросился ничком на палубу и, упершись ногами в шкафут, вцепился что есть силы в рымболт у подножия фок-мачты. Конечно, я это сделал совершенно инстинктивно, и это было лучшее, что я мог сделать, потому что в эту минуту я неспособен был соображать. На несколько секунд, как я уже вам говорил, нас совершенно затопило, и я лежал не дыша, цепляясь обеими руками за болт. Когда я почувствовал, что силы изменяют мне, я приподнялся на колени, не выпуская болта из рук, и высунул голову из воды. В это время наше суденышко встряхнулось, точь-в-точь как пес, выскочивший из воды, и таким образом как-то вывернулось из потока. Мне стоило большого труда выйти из столбняка, в котором я находился, и кое-как овладеть собой, чтобы быть в состоянии сообразить, что мне делать, как вдруг меня схватил кто-то за руку. Это был мой старший брат, и я страшно обрадовался, потому что я был уверен, что его смыло за борт. Но радость моя мгновенно сменилась ужасом, когда он, приблизив губы к моему уху, выкрикнул одно слово: «Москестрем!»

Никто не сможет понять, что почувствовал я в эту минуту. Я затрясся с головы до ног, точно в каком-то страшном лихорадочном ознобе. Я хорошо понял, что означало в его устах это одно единственное слово. Ветер гнал нас вперед, прямо к водовороту Стрема, и ничто не могло нас спасти.

Вы понимаете, что обычно, пересекая течение Стрема, мы всегда старались держаться как можно выше, подальше от водоворота, даже в самую тихую погоду, и при этом зорко следили за началом затишья, а теперь нас несло в самый котел, да еще при таком урагане.

«Но ведь мы, наверно, будем там как раз в самое затишье, — подумал я. — Есть еще маленькая надежда», и тут же обругал себя, потому что только сумасшедший мог вообразить себе, что для нас могла быть какая-нибудь надежда.

К этому времени первый бешеный натиск бури утих или, может быть, мы не так чувствовали его, потому что ветер дул нам в корму, но, во всяком случае, волны, которые сперва лежали низко, прибитые ветром, и только пенились, теперь вздыбились и превратились в настоящие горы.

В небе также произошла какая-то странная перемена. Со всех сторон кругом оно было черное, как деготь, и только прямо у нас над головой в нем прорвалась круглая яркая-яркая щель глубокой сверкающей лазури, и из нее выглянула полная луна; от нее шло такое сияние, какого я никогда не видел до сих пор. Она озарила все кругом, и все выступило с необыкновенной отчетливостью. О боже, какое зрелище выступило в этом сиянии!

Я несколько раз пытался заговорить с братом, но, непонятно почему, шум до такой степени усилился, что я никак не мог добиться, чтобы он расслышал хотя бы одно мое слово, несмотря на то что изо всех сил кричал ему прямо в ухо. Вдруг он покачал головой и, бледный как смерть, поднял палец, точно говоря: «Слушай».

Сперва я не мог понять, что он хочет этим сказать, но тотчас же у меня мелькнула страшная мысль. Я вытащил из кармана часы. Они не шли. Я поднял их на свет и поглядел на циферблат. Слезы хлынули у меня из глаз, и я швырнул часы в море. Они остановились в семь часов! Мы пропустили время затишья, и водоворот Стрема сейчас бушевал вовсю.

Если судно сбито прочно, хорошо оснащено и не слишком нагружено, волны при сильном шторме в открытом море всегда словно выскальзывают из-под него; людям, которые привыкли всегда жить на суше, это кажется странным, а у нас на морском языке это называется «оседлать волны».

Так вот, до сих пор мы очень благополучно держались «в седле», как вдруг огромная волна подкатила к нам под самую корму и, взметнувшись, потащила нас вверх, выше, выше, словно под самое небо. Я бы никогда не поверил, что волна может так высоко подняться. А потом, крутясь и ныряя, мы стремглав полетели вниз, так что у меня захватило дух и потемнело в глазах, как будто я падал во сне с высокой-высокой горы. Но пока мы еще были наверху, я успел бросить взгляд по сторонам, и одного этого взгляда было достаточно. Я тотчас же понял, где мы находимся. Водоворот Москестрема лежал прямо перед нами, на расстоянии всего четверти мили, но он был так не похож на обычный Москестрем, как вот этот водоворот, который вы видите, на мельничный ручей. Если бы я еще раньше не догадался, где мы и к чему мы должны быть готовы, я бы не узнал этого места. И я невольно закрыл глаза от ужаса. Веки мои сами судорожно сомкнулись.

Прошло не больше двух-трех минут, как вдруг мы почувствовали, что волны отхлынули и нас окутала пена. Шхуна круто повернула на левый борт и с молниеносной быстротой ринулась в этом направлении. В то же мгновение оглушительный грохот волн совершенно потонул в каком-то пронзительном вое — представьте себе несколько тысяч пароходов, которые все сразу вместе свистят всеми своими выпускными трубами.

Мы очутились теперь в полосе пены, всегда окружающей водоворот. Я, конечно, подумал, что в следующее мгновение нас швырнет в бездну, которую мы только смутно различали, потому что мы кружили над ней с невероятной быстротой. Шхуна наша как будто совсем не погружалась в воду, а скользила, как пузырь, по поверхности зыби. Правый ее борт был обращен к водовороту, а слева громоздился необъятный, покинутый нами океан. Он высился подобно огромной, судорожно запрокидывающейся стене между нами и горизонтом.

Это может показаться странным, но теперь, когда уже мы были в самой пасти водяной бездны, я был спокойнее, чем тогда, когда мы еще только приближались к ней. Сказав себе, что надеяться не на что, я почти избавился от того страха, который так парализовал меня сначала. Должно быть, отчаянье взвинтило мне нервы.

Можно подумать, что я хвастаюсь, но я вам говорю правду: мне представилось, как это должно быть величественно — погибнуть такой смертью, и как безрассудно в такую минуту, пред столь чудесным проявлением могущества бога, думать о таком пустяке, как моя собственная жизнь. Мне кажется, что я весь вспыхнул от стыда, когда эта мысль пронеслась в моем сознании. Спустя некоторое время мысли мои обратились к водовороту, и мной овладело чувство жгучего любопытства. Меня положительно тянуло проникнуть в его глубину, и мне казалось, что для этого стоит пожертвовать жизнью. Я только очень сожалел о том, что никогда уже не смогу рассказать старым товарищам, оставшимся на суше, о тех чудесах, которые увижу. Конечно, это странно, что у человека перед лицом смерти могли возникнуть такие нелепые фантазии; я потом часто думал, что, может быть, это бесконечное кружение вокруг бездны несколько помутило мой разум.

Было, между прочим, еще одно обстоятельство, которое помогло мне овладеть моими чувствами: это отсутствие ветра, который теперь не достигал нас. Как вы сами видели, полоса пены находится значительно ниже уровня океана — он громоздился над нами высокой черной необозримой стеной. Если вам никогда не случалось быть на море во время сильной бури, вы не в состоянии даже и представить себе, до какого исступления может довести ветер и хлестанье пены. Они слепят, оглушают, не дают вам вздохнуть, лишают вас всякой способности действовать или соображать. Но теперь мы были почти избавлены от этих неприятностей — так осужденный на смерть преступник в тюрьме пользуется некоторыми маленькими льготами, которых он был лишен, когда участь его еще не была решена.

Сколько раз совершили мы круг по краю водоворота, сказать невозможно. Нас вертело кругом, кругом, может быть, около часа; мы не плыли, а словно летели, подвигаясь все больше и больше к середине пояса, потом ближе и ближе к его зловещему внутреннему краю. Все это время я не выпускал из рук рымболта. Мой старший брат лежал на корме, ухватившись за маленький пустой бочонок из-под воды, который был крепко прикручен к кормовому навесу; это была единственная вещь на палубе, которую не снесло за борт, когда на нас налетел ураган. Когда мы уже совсем приблизились к краю воронки, брат вдруг выпустил из рук бочонок и, бросившись к болту, вне себя от ужаса пытался оторвать от него мои руки, так как вдвоем за него уцепиться было негде. Никогда в жизни не испытывал я такого огорчения, как от этого его поступка, хотя я понимал, что он делает это, не помня себя, что он совсем обезумел от страха. У меня и в мыслях не было вступать с ним в борьбу. Я знал, что ни для кого из нас ничего не изменится, будем мы за что-нибудь держаться или нет. Я уступил ему болт и перешел на корму, к бочонку. Сделать это не представляло большого труда, потому что шхуна наша в своем вращении держалась довольно устойчиво, не кренилась на борт и только покачивалась взад и вперед от гигантских рывков и содроганий водоворота. Едва я успел примоститься на новом месте, как вдруг мы резко опрокинулись на штирборт и стремглав понеслись в пропасть. Я прошептал поспешно какую-то молитву и решил, что все кончено. Во время этого головокружительного падения я инстинктивно вцепился изо всех сил в бочонок и закрыл глаза. В течение нескольких секунд я не решался их открыть, я ждал, что вот-вот сейчас наступит конец, и не понимал, как это может быть, что я еще не вступил в смертельную схватку с потоком. Но секунды проходили одна за другой. Я был жив. Я перестал чувствовать, что мы летим вниз; шхуна, казалось, двигалась совершенно так же, как и раньше, когда она была в полосе пены, с той только разницей, что теперь она как будто глубже сидела в воде. Я собрался с духом и, открыв глаза, поглядел на то, что делалось вокруг.

Никогда не забуду я ощущения благоговейного трепета, ужаса и восторга, охвативших меня. Шхуна, казалось, повисла, задержанная какой-то волшебной силой, на половине своего пути в бездну, на внутренней поверхности огромной круглой воронки невероятной глубины; ее совершенно гладкие стены можно было бы принять за черное дерево, если бы они не крутились с головокружительной быстротой и не отбрасывали от себя мерцающее прозрачное сияние лунных лучей, которые золотым потоком струились вдоль черных стен, проникая далеко вглубь, в самые недра бездны.

Сначала я был так ошеломлен, что не мог ничего разглядеть. Всеобъемлющее грозное величие — вот все, что открылось моему зрению. Когда я немножко пришел в себя, взгляд мой невольно устремился вниз. В этом направлении для глаза не было никаких преград, ибо шхуна наша висела на наклонной поверхности воронки. Она держалась совершенно ровно, иначе говоря — палуба ее представляла собой плоскость, параллельную плоскости воды, но эта последняя круто опускалась, образуя угол свыше сорока пяти градусов, так что мы были как бы опрокинуты на бок. Однако я не мог не заметить, что, несмотря на такое положение, я почти без труда сохранял равновесие, как если бы мы держались совершенно горизонтально; должно быть, это объяснялось скоростью нашего вращения.

Лунные лучи, казалось, нащупывали самое дно пучины; но я по-прежнему не мог ничего различить, так как все было окутано густым туманом, а над ним висела сверкающая радуга, подобная тому узкому, колеблющемуся мосту, который, по словам мусульман, является единственным переходом из Времени в Вечность. Этот туман, или водяная пыль, возникал, вероятно, от столкновения гигантских стен воронки, когда они все сразу встречались на дне; но вопль, который поднимался из этого тумана и летел к небесам, я не берусь описать. Когда мы сорвались в бездну из пояса пены, нас сразу увлекло на очень большую глубину; но после этого мы спускались отнюдь не равномерно. Мы носились кругом, кругом не ровным, плавным движением, а стремительными рывками и толчками, которые то швыряли нас вперед всего на сотню ярдов, то заставляли лететь так, что мы сразу описывали чуть ли не полный круг. И с каждым оборотом мы опускались ниже, медленно, но очень заметно.

Я озирался кругом, вглядываясь в огромную пустыню струящегося черного дерева, по которой мы кружились, и Заметил, что наша шхуна была не единственной добычей, Захваченной пастью водоворота.

Над нами и ниже нас виднелись обломки судов, громадные бревна, стволы деревьев и масса мелких предметов, разная домашняя утварь, разломанные ящики, доски, бочонки. Я уже говорил о том неестественном любопытстве, которое овладело мной, вытеснив первоначальное чувство страха. Оно как будто все сильней разгоралось во мне, по мере того как я все ближе и ближе подвигался к страшному концу. Я с необыкновенным интересом разглядывал все эти предметы, кружившиеся заодно с нами. Может быть, я был в бреду, потому что мне даже доставляло удовольствие загадывать, какой из этих предметов скорее умчится в пену на дно. Вот эта сосна, говорил я себе, сейчас непременно сделает страшный прыжок, нырнет и исчезнет, и я очень разочаровался, когда остов голландского торгового судна опередил ее и первый провалился в пучину. Наконец, после того как я несколько раз загадывал и всякий раз ошибался, этот самый факт — это постоянство, с которым я каждый раз обманывался в своих догадках — натолкнул меня на некоторые размышления, от которых я снова весь задрожал с головы до ног, а сердце мое снова неистово заколотилось.

Но причиной этого был не страх, а неясный проблеск самой бурной надежды. Надежда эта была вызвана к жизни некоторыми воспоминаниями и в то же время моими теперешними наблюдениями. Я припоминал весь тот разнообразный хлам, которым усеян берег Лофотена, все, что когда-то было поглощено Москестремом и потом выброшено им обратно. Большей частью это были совершенно изуродованные обломки, истерзанные и расколоченные до такой степени, что от них во все стороны торчали щепки, но сейчас я припоминал совершенно отчетливо, что среди этого хлама иногда попадались предметы, которые совсем не были изуродованы. Я не мог найти этому никакого объяснения, кроме того, что из всех этих предметов только те, что превратились в обломки, были увлечены на дно, другие же, потому ли, что они много позже попали в водоворот, или по какой-то иной причине, спускались очень медленно и не успели дойти до дна, так как наступала смена прилива или отлива. Я допускал и в том и в другом случае, что они могли быть вынесены на поверхность океана, не подвергшись участи тех предметов, которые были втянуты раньше или почему-то затонули скорее. При этом я сделал еще три важных наблюдения. Первое — как общее правило: чем больше были предметы, тем скорее они опускались; второе: если из двух тел одинакового объема одно было сферическим, а другое какой-нибудь иной формы, сферическое опускалось быстрее; если из двух тел одинаковой величины одно было цилиндрическим, а другое любой иной формы, цилиндрическое погружалось медленнее. После того как я спасся, я несколько раз беседовал на эту тему с нашим старым школьным учителем. От него я и научился употреблению этих слов — «цилиндр» и «сфера». Он объяснил мне, хотя я и забыл его объяснения, каким образом то, что мне пришлось наблюдать, являлось, в сущности естественным следствием форм плавающих предметов и как это получилось, что цилиндр, попавший в водоворот, оказывал большее сопротивление его всасывающей силе и втягивался труднее, чем какое-нибудь другое, равное ему по объему тело, обладающее любой иной формой.

Было еще одно удивительное обстоятельство, в большой мере подкрепившее мои наблюдения, оно-то сильнее всего и побудило меня попытаться воспользоваться ими для своего спасения: каждый раз, описывая круг, мы обгоняли то бочонок, то что-то вроде реи или мачты, и многие из этих предметов, которые были на одном уровне с нами в тот момент, когда я только что открыл глаза и увидел эти чудеса водоворота, теперь кружили высоко над нами и как будто почти не сдвинулись со своего первоначального уровня.

Я больше не колебался. Я решил привязать себя как можно крепче к бочонку из-под воды, за который я держался, отрезать его от каната, которым он был прикручен к корме, и броситься с ним в воду. Я постарался знаками привлечь внимание брата, я показывал ему на проплывавшие мимо нас бочки и всеми силами старался дать ему понять, что я собираюсь сделать. Мне кажется, он в конце концов понял мое намерение, но только безнадежно покачал головой и не захотел сдвинуться с места. Дотянуться до него было невозможно; каждая секунда промедления грозила гибелью. Итак, я скрепя сердце предоставил брата его собственной участи, привязал себя к бочонку той самой веревкой, которой он был прикручен к корме, и, не задумываясь, бросился в пучину.

Результат оказался в точности таким, как я надеялся. Так как я сам рассказываю вам эту историю и вы видите, что я спасся, и знаете из моих слов, каким образом мне удалось спастись, а следовательно, можете уже сейчас предугадать все, чего я еще не досказал, я постараюсь в немногих словах закончить мой рассказ. Прошел, быть может, час или немногим больше после того, как я покинул шхуну, которая уже успела опуститься значительно ниже меня, как вдруг она стремительно перевернулась три-четыре раза и, унося с собой моего возлюбленного брата, нырнула в пучину и навсегда исчезла из глаз в бушующей пене внизу. Бочонок, к которому я был привязан, прошел уже чуть-чуть больше половины расстояния до дна воронки от того места, где я прыгнул, когда в самых недрах водоворота произошла решительная перемена. Покатые стены гигантской воронки стали внезапно и стремительно терять свою крутизну, их бурное вращение постепенно замедлялось и замедлялось. Туман и радуга мало-помалу исчезли, и дно пучины, казалось, начало медленно подниматься. Небо было ясное, ветер затих и полная луна, сияя, катилась к западу, когда я очутился на поверхности океана против берегов Лофотена, над тем самым местом, где только что зияла пропасть Москестрема. Это было время затишья, но море после урагана все еще дыбилось громадными волнами. Течение Стрема подхватило меня и через несколько минут вынесло к рыбацким промыслам. Меня подобрала лодка. Я был еле жив, и теперь, когда опасность миновала, я не мог выговорить ни слова, онемев от пережитого мной ужаса. Меня подобрали мои старые приятели рыбаки, но они не узнали меня, как нельзя узнать выходца с того света. Волосы мои, еще накануне черные, как смоль, стали, как вы сами видите, совершенно седыми. Говорят будто и лицо у меня стало совсем другое. Я потом рассказал им всю эту историю, но они не поверили мне. И я сильно сомневаюсь, что вы способны поверить этому больше, чем беспечные лофотенские рыбаки.