Цорбах

Всего за три минуты паром доставил меня от спасательной станции Немецкого общества спасения на водах DLRG до острова Шарфвердер, и все же, ступив на причал, я вновь почувствовал, что покидаю Берлин и наконец достиг конца долгого путешествия.

Все здесь казалось спокойным и умиротворенным: протянувшийся от центра острова до воды густой лес с голыми зимой деревьями, отчего могучие липы, дубы и каштаны казались еще величественнее. Аккуратно вымощенные темным булыжником дорожки на острове, свободном от машин, за исключением нескольких электромобилей. И конечно же, здание школы с красной крышей, рядом с которым возвышалось новое общежитие – редкий для Берлина пример гармоничного дополнения к архитектуре интерната, существующего уже почти сто лет.

К счастью, моросящий дождь прекратился.

Я шел по обсаженному камышом причалу прямо к зданию школы и радовался, что сегодня День Реформации. В Берлине это был обычный рабочий день, а в протестантской частной школе «Шарфвердер» – выходной, так что мне не пришлось отвлекать Юлиана от уроков.

Как же здесь спокойно, наивно подумал я, в ушах звенели теплые первые строки «Leb wohl»[23], пожалуй, самой грустной песни в плейлисте Фелины. Если бы я не знал, то мог подумать, что она выбрала ее специально для меня, как саундтрек к прощанию с сыном перед тем, как мне придется провести годы в тюрьме.

Я вдыхал холодный воздух и размышлял о том, что такой факт говорит о нашем обществе и мире, в котором мы живем: мы часто заставляем детей проходить через эмоциональный ад, а затем оставляем их в таких чудесных местах, как это, в надежде, что здесь они смогут избавиться от своих внутренних демонов.

От скольких страданий мы могли бы их уберечь, если бы с самого начала обеспечивали маленьким душам мирное детство, а не отправляли их в школы, расписанные граффити, где никто не осмеливался заходить в грязные туалеты, кроме наркоманов, закупавшихся у школьного дилера?

«Слишком просто, Цорбах», – подумал я, стоя всего в нескольких метрах от входа в главное здание, где находился кабинет директора. Чуть больше года назад я передал Юлиана под ее опеку – в школу, специализирующуюся на работе с травмированными детьми.

Потому что, конечно, было слишком легко свалить вину на школьную систему, некомпетентных учителей или бездействующую службу по делам несовершеннолетних, когда у ребенка возникали проблемы. Но ответственность всегда начиналась с родителей. То есть с меня.

И как бы я ни обманывал себя: если бы постоянно не расставлял в жизни неправильные приоритеты, если бы работа не была для меня важнее всего, мой брак не распался бы. Моя жена не умерла бы. И садист, называвший себя Собирателем глаз, никогда бы не добрался до моего сына, если бы я лучше заботился о нем, а не гонялся за серийным убийцей вместе с Алиной.

«Юлиан».

Мое сердце бешено колотилось в груди, когда я поднимался по ступеням к школьному зданию. Уже несколько дней я боялся этого – возможно, последнего – визита. Боялся, что не смогу подобрать нужных слов. Или вовсе их не найду, потому что, зная, что буду надолго разлучен с сыном, я, скорее всего, просто завою, как побитая дворняжка.

«Юлиан!»

Я думал о нем так эмоционально, что сначала даже не понял, что имя прозвучало не только в моей голове.

– ЮЛИАН!

Девочка. Ее возраст было невозможно определить, настолько высоко и пронзительно она кричала.

Я бросил пакет с подарками, которые привез Юлиану на прощание – ближайшие два года мы будем видеться только по выходным, – и побежал направо, вокруг главного здания. И оказался перед оградой многофункциональной спортивной площадки. Крик девочки стал еще громче.

Ее длинные волосы развевались на ветру; я заметил их интенсивный платиновый оттенок лишь благодаря резкому контрасту с ее блестящим черным пуховиком. Она прыгала у точки пенальти перед двумя сцепившимися на поле фигурами и отчаянно жестикулировала.

– ЮЛИАН! ПРЕКРАТИ!

Я распахнул сетчатую дверь и побежал к группе из трех человек. С каждым метром цвет тартанового покрытия рядом с дерущимися подростками становился все ярче. От светлого до винного, а затем и кроваво-красного.

Кровь?

И правда. Лужа растеклась не только рядом с головой лежащего на земле, кровь была и на кулаке того, кто сидел сверху – и снова наносил удар.

– ЮЛИАН! – крикнул я, узнав его. Несмотря на искаженное яростью лицо, несмотря на дикий взгляд, несмотря на то, что он был вне себя от ярости и готов забить одноклассника до смерти.

Я хотел крикнуть еще раз, но в этом уже не было необходимости. Словно мой голос сработал как невидимый переключатель внутри его: он замер на месте, поднял на меня взгляд и, хрипя, откатился от своего окровавленного противника, который тут же закрыл лицо обеими руками и вскрикнул, коснувшись своего сломанного носа.

«Слава богу. Он жив. Он может двигаться. Он не парализован. Мой сын никого не убил и не покалечил».

Это были мои первые мысли, когда я присел рядом с Юлианом. Вторая мысль, когда он оттолкнул мою руку, была: «Что, черт возьми, здесь происходит?»

Должно быть, я произнес это вслух, потому что Юлиан ответил мне:

– Это не твое дело. Черт, папа. Что тебе здесь нужно?

– Спасибо, – сказала блондинка, которая подняла тревогу и о которой я на мгновение забыл.

– Отвали, Стелла! – рявкнул на нее Юлиан, поднимаясь с земли.

Она показала ему средний палец, но развернулась и ушла со спортивной площадки.

Я посмотрел ей вслед, затем поднял глаза к окнам главного корпуса и флигеля, из которых за нами наверняка наблюдали ученики, но я никого не заметил. Затем осмотрел жертву Юлиана – примерно его ровесника, который уже тоже поднялся и отчаянно пытался остановить кровотечение из носа.

Мальчик, казавшийся немного выше и сильнее Юлиана, совершил ошибку и провел рукой по светлым волосам, оставив на своей обычно аккуратной прическе красный след.

Я протянул ему носовой платок.

– Черт, что на тебя нашло? Хочешь вылететь из школы? – Я повернулся к Юлиану.

Он лишь пренебрежительно махнул рукой и ушел, не проронив ни слова.

– Эй, подожди! – крикнул я ему вслед и двинулся за ним. У сетчатой двери я его догнал. – Что это было? Из-за чего?

Юлиан остановился. Если не считать маленькой царапины на правой щеке, он был цел и невредим. Я вздрогнул. Не потому, что он выглядел еще бледнее, чем при нашей последней встрече, а потому, что я никогда прежде не узнавал себя в нем так явно, как в этот момент. Тот же агрессивно выдвинутый подбородок, когда его что-то не устраивало. Те же темные круги под глазами, словно нарисованные. Та же усталость от жизни, которую он уже носил в себе. Слишком сильная и преждевременная.

– Хочешь знать, в чем дело? – спросил он меня.

Я кивнул.

– Ну а как ты думаешь? Как всегда. Каждый чертов день за днем, день за днем. Есть только одна тема, которой они достают меня. Насмехаются надо мной, дразнят, шепчутся за моей спиной или – как Ансгар – постоянно меня унижают.

Как будто Бог обладал особым чувством драматургии: ясное небо над нашей головой затянула дождевая туча.

– Дело в тебе, папа, – сказал Юлиан, и его слова обрушились на меня, словно удары кулаков. Как и следующие, которые я принял, не защищаясь: – Ты убил невинного человека. И отправишься в тюрьму. Как ты думаешь, каково мне здесь с таким отцом? Каждый идиот провоцирует меня на драку.

Я откашлялся и открыл рот, не зная, что сказать. Не зная, смогу ли вообще, потому что мой язык внезапно оцепенел.

– Ой… я только что разрушил твою идиллическую картинку? – спросил Юлиан, шмыгая носом. – Ты думаешь, что приехал на остров Такатука[24], а эта паршивая школа – такая себе «Вилла Кунтербунт»[25]. Но для меня это клетка, где каждый день идет бой. И сегодняшний, против Ансгара, я бы выиграл.

– Выиграл бы? – прохрипел я, ошеломленный, указывая на фигуру, медленно уходящую с площадки, на ту самую фигуру, которую Юлиан избивал, как сумасшедший, всего минуту назад. – Ты и так выиграл. Боже мой, ты чуть не забил его до смерти.

– Да, в твоем мире это так выглядит. Но в моем мне на помощь пришел мой «тюремный отец». Вот что завтра будут говорить на школьном дворе.

У меня перехватило дыхание. Разговор казался продолжением неравного боя между моим сыном и Ансгаром. Внезапно я понял, почему его слова так задели меня.

Потому что это была правда.

Часто говорят, что ничего не ранит сильнее лжи. Но это неправда. Самые глубокие раны оставляет безжалостно высказанная правда, когда она показывает тебе совершенную ошибку, которую уже никогда не исправить.

– Это был твой прощальный подарок мне? – спросил Юлиан. – Появиться здесь ненадолго, разрушить мою репутацию, а потом исчезнуть на годы? Что ж, большое спасибо. Как и со всем остальным в жизни, ты с этим отлично справился.

В этот момент я заметил нашего наблюдателя.