Фрау Норвег какое-то время молчала. Мне даже показалось, что она затаила дыхание, глядя на урну с прахом своего сына, стоявшую на полке. Безмолвно и неподвижно она смотрела на матово-черный сосуд, словно пытаясь сдвинуть его силой воли.

Через несколько секунд я неловко откашлялся:

– От чего он умер?

– От жизни.

Алина сжала мою руку. Теперь и она поняла, насколько неуместен был наш визит к скорбящей матери.

– Я могла бы все упростить и назвать имена тех, кто его сломал, – сказала мать Олафа. – Но я уже слишком долго горюю, чтобы не понимать: так было бы слишком просто.

«Имена тех, кто его сломал…»

– Его травили? – Алина предположила очевидное.

Фрау Норвег устало пожала плечами.

– Если вы имеете в виду, что не было ни дня, чтобы он не боялся идти в школу, так как не знал, что с ним там сделают? Да, тогда его, вероятно, травили.

Она подошла к полке и взяла черно-белую фотографию в темной рамке, которая стояла рядом с урной. Это был первый снимок, на котором мальчик, казавшийся чуть старше своих лет, улыбался. И все же даже на этом фото он выглядел грустным – возможно, потому, что за толстыми линзами очков невозможно было понять, коснулась ли улыбка его глаз.

– Он был другим, – сказала мать Олафа, глядя на Алину. – Вы знаете, каково это, правда, фрау Грегориев?

Алина кивнула.

– Я знаю вас по газетам и новостям. Когда-то прочитала о вас статью, она меня очень впечатлила. Как вы в детстве добились права быть регулировщиком на пешеходном переходе, потому что смогли доказать школьному совету, что, будучи слепой, можете по слуху управлять движением. Это правда?

Алина подтвердила.

– Ну, быть «другим» можно по-разному, правда? Моего сына дразнили уже в начальной школе из-за очков. А вы, фрау Грегориев, вообще ничего не видели, но, держу пари, вся школа вас уважала.

Она вернула фотографию на место.

– Олаф однажды объяснил мне разницу между одиночкой вроде Фелины и жертвой вроде него. Фелина хотела быть одна, и это считалось признаком силы. Он же, наоборот, был другим и все равно хотел быть своим. Именно это делало его слабаком в глазах крутых ребят – тем, кого можно избить на школьном дворе, а затем выложить видео в Сеть, чтобы все посмеялись.

Ее нижняя губа дрожала. Казалось, еще немного – и она не сможет сдержать слез.

– Я так сильно виню себя. Когда его отец нас бросил, мне не следовало быть такой упрямой и думать, что я справлюсь сама. Надо было уехать из города, перебраться куда-нибудь в деревню. Или хотя бы забрать его из этой школы для снобов, ради которой мне приходилось работать на трех работах, несмотря на частичную стипендию Олафа. – Она потерла усталые глаза обеими руками. – Извините, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мои жалобы. Мне не стоило приглашать вас в квартиру только потому, что я захотела поговорить с кем-то, кроме самой себя.

Мы заверили ее, что это нам скорее стоит извиняться, и, уступив ее просьбе, сели на диван.

– У вас есть какое-нибудь предположение, кто мог похитить Фелину? – Алина осторожно перевела разговор на истинную причину нашего визита.

Мать Олафа, опустившись рядом на стул, нервно провела рукой по волосам.

– Нет, к сожалению. Я бы предпочла, чтобы она сбежала с Олафом. Они так подходили друг другу.

– Он занимался у отца Фелины? – рискнул предположить я. В конце концов, он пока что был нашим единственным подозреваемым.

– У господина Ягова?

Я кивнул.

– К сожалению, нет.

– Почему – к сожалению?

– Господин Ягов – хороший человек. У Олафа никогда не хватало смелости обратиться к нему со своими проблемами – он ведь школьный психолог, как вы наверняка знаете. Но господин Ягов неоднократно разговаривал с ним по собственной инициативе и даже пытался связаться со мной, за что я очень благодарна. Он серьезно относился к своей роли и искренне интересовался проблемами своих учеников, даже если они избегали его и его официальных часов приема. – Она откашлялась. – Я знаю, о нем много сплетен, особенно потому, что он такой противник технологий. Говорят, он даже запретил Фелине пользоваться мобильным телефоном. Но, знаете, я думаю, это правильно. Если бы я отобрала у Олафа этот дурацкий смартфон, ему бы не пришлось читать все те ужасы, которые одноклассники распространяли о нем в Интернете.

Я мысленно выругал себя за то, что мы не потрудились заранее узнать больше об Олафе Норвеге, прежде чем являться сюда. Я даже не знал, как именно он умер, и не решался задать самый главный вопрос: «Вы абсолютно уверены, что ваш сын покончил с собой?»

Словно прочитав мои мысли, мать Олафа сказала:

– Полиция, кстати, тоже приходила. Им показалось подозрительным, что двое учеников из одной школы ушли из жизни с разницей в несколько недель. Мой сын – навсегда, а Фелина, надеюсь, лишь временно. Она была… – Мать закусила губу. – Она такая хорошая девочка. Фелина была единственной, кто поддерживал Олафа.

– Они были парой? – спросила Алина.

– Нет, не думаю. Но она хорошо к нему относилась. Мне кажется, все это с поездами она делала только ради него.

– Поезда?

Она посмотрела на меня.

– Олаф был, что называется, «трейнспоттером».

– Он наблюдал за поездами?

– И это тоже. Но его главной страстью было метро.

У меня по коже побежали мурашки. До этого момента я думал, что зашел в тупик, но теперь почувствовал, что в ее словах есть что-то важное – хоть я пока и не мог понять, что именно.

– Олаф мечтал стать инженером и проектировать вокзалы и туннели. Не было ни одного выходного, чтобы он не путешествовал по берлинскому метрополитену, и иногда его сопровождала Фелина. Это была его страсть. И его гибель. – Она снова посмотрела на урну. – В свой первый день рождения, который он отмечал в гимназии, Олаф хотел понравиться одноклассникам и пригласил всех прокатиться на кабрио-поезде метро.

– Что это? – спросил я.

– Это особая поездка по берлинскому подземелью в открытом вагоне без крыши. Такого больше нет нигде в мире. Олаф так гордился тем, что у него были билеты для всего класса. Но все пошло наперекосяк, как только они сели в метро на станции «Дойче опер». Кто-то пролил колу, которую он купил для всех, ему на штаны. Выглядело так, будто он обмочился, но, несмотря на это, он все равно прочитал доклад, который подготовил для одноклассников о берлинском метро. Кто-то снял это на видео и выложил в Сеть с комментарием: «Олаф так тащится от поездов, что у него встает даже в метро».

Я кивнул. Подобные истории ежедневно множились в социальных сетях. Говорили, что насилие порождает насилие. Статистика показывала: тот, кто пережил его в детстве, гораздо чаще сам становился преступником, чем человек, выросший без агрессии.

Я задумался, в каком мире мы будем жить через несколько лет, когда все те, чьи души в юности были изуродованы ненавистью и травлей, вырастут. Если вообще доживут до этого.

– После того первого видео Олаф продержался еще три года, – сказала фрау Норвег, и ее голос затих. – Пока после последнего мерзкого комментария в соцсетях он не вошел на станцию и не бросился под поезд линии U7.

«Unter der Welt», – промелькнуло у меня в голове. И при мысли о песне Йоханнеса Ординга и треке 12 из плейлиста Фелины у меня внезапно возникла идея.

– Он оставил предсмертную записку? – спросила Алина, которая наверняка подумала о случае с Том-Томом на станции метро и хотела убедиться, что Олафу никто не помог.

– Нет. Но он позвонил мне незадолго до этого и оставил сообщение: объяснил, почему делает это, и что ему жаль.

И вот это случилось. Слезы потекли рекой, и мать Олафа дала им волю. Плача, она продолжила:

– Господин Цорбах, вы были полицейским и репортером. Как вы думаете, это происходит быстро, когда человека сбивает поезд, правда?

– Он ничего не почувствовал, – заверил я ее в том, что она хотела услышать.

Затем, проведя, наверное, пять мучительно долгих минут в молчании, мы попрощались. Я торопился спуститься на лифте, чтобы покинуть это мрачное здание.

Отчасти потому, что этот визит меня ужасно подавил, и я отчаянно нуждался в глотке свежего воздуха. Но главным образом – потому, что не мог дождаться, когда сообщу Алине еще одно решение головоломки с плейлистом Фелины.