Наступила осень, завяли цветы, листья усеяли пожухшую траву и корни деревьев. Затем пришла зима, снег укутал землю, но вот уже и весна прорезалась первыми ростками. С весной в Лондоне начинался новый сезон.
Вскоре после нашего визита в Голден-Фрайерс леди Лорример уехала в Неаполь, где провела зиму и весну. Летом она была в Швейцарии, а осенью где-то на севере Италии, потом снова собиралась в Неаполь. Таким образом, больше года у нас не было ни шанса увидеться с ней в Англии. Ее письма к нам были в разных настроениях: иногда веселые, иногда de profundis[38]. Она могла написать, что скоро ее не станет, а в следующем письме поделиться планами на далекое будущее или сообщить, что задумывается о визите в Лондон. В этом я усматривала тревожные и даже отчаянные сомнения, которые свойственны пожилым леди. Она все чаще писала о сильной, изматывающей боли. Упомянула, что в Париже была в руках хирургов, но так и не поняла, пошло ли это на пользу. Папа знал о здоровье маминой родственницы больше, чем рассказывали письма. Его приятель, которому случилось оказаться в Париже как раз в то время, когда она была там, рассказал, что доктор, у которого консультировалась леди Лорример, в самых удручающих терминах отзывался о шансах на ее восстановление. Возможно, это стало причиной ее психической неустойчивости.
Было также в ее письмах нечто очень странное. Она попросила маму писать ей раз в две недели и обещала вовремя отвечать, но слова своего не сдержала. Однажды за два месяца от нее не пришло ни строчки. При этом она журила маму за отсутствие пунктуальности и, казалось, забывала, о чем писала мама в своих письмах, а иногда ссылалась на вещи, про которые будто бы рассказывала маме, но мама ничего о них не слышала. Бедная леди Лорример теряла рассудок?
В одном из ее писем был странный абзац:
«Не отправляйте письма почтой – я часто переезжаю, но когда будет возможность, передавайте их с кем-либо. Хотела бы я быть счастливее. Я не всегда делаю то, что хочу. Если бы мы хоть на время встретились… но все, что я делаю, так ненадежно!»
Думаю, если бы мы жили в таком тихом месте, как Мэлори, у нас было бы больше времени, чтобы размышлять обо всем этом, но в круговороте Лондона тревога о леди Лорример вытеснялась разными событиями.
Приближалось время выборов, и папа давал множество раутов. Мама разъезжала в новой карете с парой очень красивых лошадей, а в доме у нас появилось новое столовое серебро. Было очевидно, что папа хочет вести жизнь, более подходящую его возможному статусу. Он играл по-крупному и считал победу на выборах делом определенным и близким. Выборы должны были состояться осенью.
Сэр Люк Пайньюик, молодой человек с имением и огромным влиянием в Шиллингсворте, три года представлял этот город, но не в палате, а инвалидном кресле на различных курортах дома и за границей, так как был инвалидом. Я не злословлю. Этот молодой человек написал доверительное письмо, допустив лишь несколько ошибок в орфографии и грамматике, своему другу, секретарю казначейства, советуя ему подыскать кандидата, который бы представлял Шиллингсворт, пока он сам не поправит здоровье, которое, увы, возвращалось не так быстро, как он ожидал. Таким образом, уверенность папы была вполне обоснованной.
Но нет ничего несомненного в этом мире. Вскоре секретарю пришло второе письмо от сэра Люка Пайньюика, сообщающее о том, что ему настолько лучше, что он решил попробовать баллотироваться еще раз, прежде чем окончательно уйти в отставку. Для папы это был оглушительный удар. Сэр Пайньюик при всех его болячках был обаятельным молодым человеком, и, что бы ни делала папина команда, ничто не могло настроить город против него. Секретарю казначейства нравился мой отец, и по многим причинам он хотел, чтобы тот вошел в палату, но и он оказался бессилен. Сэра Люка нельзя было уговорить и нельзя было запугать – он оказался очень упрямым.
Бедный папа поставил орган в церкви Шиллингсвора и направил шестьсот фунтов на строительство молельни – он сделал это еще до того, как узнал, что шансы его стремительно падают. Я никогда не видела своего отца столь униженным, как после этого разочарования. Он выглядел больным, но на людях был полон решимости так или иначе побороть судьбу. Поэтому балы, ужины, концерты и садовые вечеринки занимали все наше время, как будто ничего не случилось и не предвиделось.
Сейчас самое время рассказать о двух встречах, так как они связаны с моей странной историей. Во вторник должен был состояться бал у леди Мардайкс, и в этот же день папа ужинал с политиками, среди которых было несколько очень известных имен, поэтому он не сопровождал нас с мамой. Балы леди Мардайкс всегда были самыми пышными в сезоне. Танцуя кадриль, позволяющую отдышаться между круговыми танцами, я увидела лицо, которое привлекло мое внимание и возбудило любопытство. Я имею в виду стройного пожилого джентльмена в вечернем костюме и одном из тех старомодных жилетов с высоким горлом, которые кажутся мне очень красивыми (его был из синего атласа). Внешность у него была своеобразная: кожа коричневая, как орех, ястребиные глаза и нос, тонкие губы, которые должны были говорить о горделивом дурном нраве, однако все это странным образом не портило его благородное лицо. Я мгновенно узнала в нем старика в шоколадного цвета пальто, который так сердито, как показалось нам с бедной Нелли, говорил с Лаурой Грей на Мельничной дороге в тени нависающих деревьев.
– Кто тот человек, который стоит у двери в конце комнаты, с синим атласом вокруг шеи? Сейчас он беседует с леди Уэстбрук.
– А! Это лорд Риллингдон, – ответил мой партнер.
– Он нечасто выходит в свет? Кажется, я не видела его прежде, – сказала я.
– Думаю, его не волнуют подобные вещи.
– Он хороший оратор? Кажется, я слышала…
– Да, оратор он великолепный, но говорит только на тему Индии. Он хорошо о ней осведомлен – бывал там.
– Вам не кажется, что он выглядит очень сердитым? – спросила я.
– Говорят, он такой и есть, – сказал мой осведомитель, рассмеявшись.
Тут танец возобновился, и я больше ничего не спрашивала.
Старый лорд Риллингдон был напряжен. Казалось, он избегает разговоров и усердно высматривает кого-то. Когда я бросала на него взгляд, мои мысли возвращались к Лауре Грей, и боль вернулась – боль, смешанная с угрызениями совести. Мое удовольствие от бала, которое, возможно, контрастировало с ее судьбой, показалось мне постыдным, и на какое-то время мне ужасно захотелось оказаться дома.
Немного позже мелькнуло еще одно лицо. Я не была уверена, но подумала, что это месье Дроквилль, которого я не видела в Лондоне больше года. В столь переполненных комнатах узнать кого-то проблематично, но когда он снова попался мне на глаза, все мои сомнения отпали. Он, как обычно, был общителен и полон энергии, однако вскоре я поняла, что по какой-то причине он не хочет видеть нас с мамой. Вполне возможно, это была моя выдумка, но он ни разу не взглянул в нашу сторону, хотя доктор Дроквилль – это человек, который видит все с закрытыми глазами, как сказала бы Ребекка Торкилл.
Как бы там ни было, в чайной комнате он оказался за столиком рядом с мамой. Я была достаточно близко, чтобы слышать их. Мама приветствовала его легким кивком головы, и он ответил с таким удивлением во взоре, словно до этого момента не знал, что она тоже здесь.
– Вам странно видеть меня здесь, миссис Уэр? – сказал он. – Я сам едва могу в это поверить. Меня не было тринадцать месяцев – путешествовал по Европе и через несколько дней снова уезжаю. Кстати, вы ведь иногда получаете известия от леди Лорример? Я встретил ее в Неаполе в январе. Тогда она превосходно выглядела, но много жаловалась по своему обыкновению. С тех пор ей стало хуже… Уверен, что скоро снова увижу ее. Я загляну к вам завтра или послезавтра. Какие новости? Ваши друзья, Уиклиффы, были в Бадене этим летом, как и Д’Акре. Лорд Чарльз женится на той французской леди; оказалось, она наследница, все почти устроено, и они кажутся довольными. Вы видели моего друга Кармела?
– Около трех недель назад – он направлялся в Северный Уэльс, – ответила мама.
– Еще один из тех интересных людей, которые все умирают и никак не ум рут, – засмеялся месье Дроквилль, и я почувствовала отвращение к этому бесчувственному человеку.
Он сказал что-то еще, а потом повернулся ко мне:
– В том, чтобы быть стариком, мисс Уэр, есть одно преимущество – он может сказать столь очаровательной леди, как вы, все что думает. Я на это не осмелюсь, но кое о чем попрошу. Когда вы станете важной дамой, не забывайте потрепанного доктора, который будет рад скромному посту при дворе. Знаете ли, он устал бродить по миру в поисках счастья и скромных гонораров.
Не знаю, о чем он думал в тот момент. Если он был иезуитом, то определенно очень мало пользовался теми искусствами, которые слухи приписывают этому ордену. Я считала его грубым, почти агрессивным, но что-то в нем обеспечивало ему приглашения туда, где он хотел быть.
Выпив чаю, месье Дроквилль ушел, и до конца вечера я видела, как он разговаривает то с одной знатной дамой, то с другой. Лорд Риллингдон, похожий на злую ведьму, которую мадам д’Онуа[39] иногда посылает на пиры счастливых королей и королев, чтобы усложнить им жизнь, исчез.
Однако тем же вечером неожиданно появилось другое лицо – еще одно поразительное напоминание о Мэлори и Лауре Грей.