Новогодняя ночь.

Дорогой Папа!

Я очень сожалею, что так с тобой поступила. Мне от этого не легче, поскольку я люблю этого малыша. Однако я осознала, что прямо сейчас не смогу быть ему матерью. У меня в голове каша, и это продолжается уже долго, и ты должен это понимать лучше, чем кто-либо другой. Я определённо съехала с катушек. Чувствую, что способна навредить и себе, и мальчику. Тебе же не нужно, чтобы случилось такое!

Помню, как ты в первый раз повёл меня в музей Фрика, мне было одиннадцать лет, и я впервые увидела Вермеера. Это был образ внутреннего совершенства на земле, и это заставило меня искать столь же совершенной жизни и для себя. Из-за этого же я захотела стать художником, чтобы безопасно жить в студии, создавая свой собственный мир. Похоже, что всё это мне не удалось. Когда ты в прошлом году написал мне о смерти мамы, если это на самом деле так, я не ответила, поскольку была убеждена, что весь мир вокруг – сплошное дерьмо. Лишь мой сын смог заставить меня поверить в то, что нужно продолжать.

Его зовут Карлос Сапата Сантос. Откликается на имя Карлито. Он неплохо говорит по испански и знает несколько английских слов. Его отца зовут Рафаэль Сантос, как тебе известно. Я не знаю, где находится Рафаэль. Он может оказаться в Испании, он говорил, что поедет туда, или в Москве. Я не знаю в точности. Мы не виделись уже четыре месяца, и я буду пытаться его разыскать.

Карлито исполнится три года в День святого Патрика. Día de San Patricio, как его называют в Мексике. Viva Irlanda![5] Он не писается в кроватку. Он спит днём, una siesta[6], и крепко спит ночью. Он привит от оспы, а в Альбукерке ему сделали уколы от дифтерии и столбняка. На вид он вполне здоров. Ты лучше, чем кто-либо, поймёшь, что ему может понадобиться. Он очень умный. Его не крестили. Ni modo[7], как говорят мексиканцы. Не имеет значения.

Я не знаю, насколько хорошо Карлос запомнил своего отца. Даже в Мексике он его редко видел, Рафаэль работал в департаменте народного образования, создавал учебные программы для чужих детей. Рафаэль уехал от нас в июле прошлого года, сказав, что уезжает, чтобы продолжить своё революционное образование, а мы с Карлито присоединимся к нему позже. Он говорил, что направляется в Испанию, а затем, возможно, в Москву, а потом он собирается вернуться со своими уроками в Мексику. Он не вернулся. Не написал мне. И я должна найти его или сойти с ума. В конце концов, я же дочь своей матери.

Я оставалась с его семьёй, будто в тюрьме, ждала три месяца вестей от него, потом взяла Карлито и растворилась в ночи. Я направилась в Таос, штат Нью-Мексико, где осело несколько художников из Нью-Йорка, и, чтобы заработать на пропитание, продавала туристам бездарные пейзажи. Бог мне помог, но мне было так одиноко, что я закрутила роман с художником-акварелистом! Я должна была вернуться в твой дом, но тщеславие перевесило. Я не могла даже попросить о помощи. До сегодняшнего дня.

И даже сейчас я не могу постучать в твою дверь, не могу предстать перед тобой. Прости меня. Прежде чем сделать что-либо ещё, я должна найти Рафаэля. Где бы он ни был. Карлито нужен его отец. Мне нужен мой муж. После этого я смогу жить человеческой жизнью в мире, который, надеюсь, станет лучше. Пожалуйста, папа, постарайся меня понять. Пожалуйста… Если ты назовёшь меня эгоистичной или испорченной (как это часто делала мама), это будет, пожалуй, справедливо. Но пойми, я должна это сделать, чтобы продолжать жить. И чтобы дать Карлито ту жизнь, которую он заслуживает.

Ни в чём из этого нет твоей вины. Ты всегда был чудесным любящим отцом. Ты одарил меня искусством, музыкой, литературой, а главное – примером простой человеческой доброты. Ты учил на примере. Будучи таким. Проблема была не в тебе. Проблема была во мне. Я какая-то ущербная, во мне есть пустота, которую невозможно заполнить. По крайней мере, пока. Мне почти двадцать лет, и я так ни с чем и не определилась. Во мне есть нечто, заставляющее меня приносить боль тем, кто меня любит.

Я не хочу, чтобы этот порок, чем бы он ни был, передался Карлито.

Я прошу лишь об одном: чтобы ты не отдавал его на усыновление. Я понимаю, что ты человек занятой и денег у тебя немного, но если его кто-то усыновит, он наверняка исчезнет, как его отец. Америка слишком велика. И Нью-Йорк тоже. Пожалуйста, не дай ему пропасть. Моя первая остановка будет в Барселоне. Я буду ежедневно заходить в отделение American Express. Я пришлю тебе свой адрес, и, если ты скажешь, что не можешь больше быть с моим сыном, я отправлюсь домой следующим же пароходом.

Я накопила почти восемьсот долларов и потрачу их на то, чтобы найти Рафаэля, вернуться с ним обратно, попробовать наконец соорудить что-то более-менее прочное или положить этому конец. Пожалуйста, прости меня за всё. Я буду любить тебя, пока жива.

Твоя дочь Грейс.

Делани сидел в старом потёртом кресле у камина, листки письма лежали на его коленях. Он представлял, как его дочь появляется из бушующей пурги, толкая перед собой двухдолларовую коляску с сыном, а за спиной её дует ветер с реки, и он подумал о её жизни и о своей и заплакал.

Он проснулся в голубом вечернем свете под причитания мальчика, который звал свою маму. Причитания чуть поутихли, прерываясь, словно запятыми, одним и тем же словом: «Мамá».

Делани включил светильник, взял с кровати салфетку и дотронулся до мальчика, а затем поднёс салфетку к его носу. «Дуй, – сказал он. Мальчик на мгновение замер с глазами, полными слёз и потёками от слёз на щеках. Делани показал ему пример пальцами на собственном носу. – Дуй».

Мальчик высморкался. Раз, затем другой. Потом осмотрелся вокруг в этом странном мире.

«Всё хорошо, – сказал Делани мальчику, уставившемуся на него. – Todo bien[8]».

Мальчик выпятил нижнюю губу, собираясь заплакать, но затем, похоже, взял себя в руки. Делани ткнул себя в грудь.

– Я твой дедушка, – сказал он. И снова ткнул себя в грудь. – Дедушка.

Мальчик прошептал: «Деда».

– Правильно! – сказал Делани, улыбнувшись. – Деда.

Мальчик тоже улыбнулся.

– Деда.

Делани поднял его. «Давай-ка одеваться». Голова мальчика была у самого уха Делани.

– Хвопя, деда…

– Нет, на этот раз кое-что получше, – Делани взглянул на окна, выходящие на улицу. Снег почти перестал идти. Он пощекотал малыша, и тот засмеялся. – Как насчёт спагетти?

Карлито не понимал, что значит это слово, однако они умылись, оделись и вышли вместе на улицу, где сгущался вечер. Снегопад был уже не таким сильным. Глаза мальчика расширились. Сотни ребят толкали друг друга на санках, воинственно кидались снежками, взбирались на огромные сугробы, под которыми покоились запаркованные авто. Доходный дом на углу отбрасывал длинные синие тени – эта мрачная фабрика, производящая детей, преступников и болезни. Но теперь всё это сияло в общей белизне. Тротуары полностью ушли под снег, и единственный возможный путь пролегал посредине улицы. Взрослые торопливо шагали со своими скромными авоськами с едой, пытаясь не поскользнуться, моля кидающихся снежками о временном перемирии, пока они пройдут. Карлито остановился в снегу, доходящем ему до колен, и стал наблюдать за происходящим. Потом опустился вниз и попробовал слепить снежок, но сухой холодный снег выдувало из его маленьких ручек. Он нахмурился.

– Потерпи немного, – сказал Делани, сжимая в руках свежий снег, чтобы сделать его податливее. – Смотри, как надо…

Затем он слепил снежок и отдал его Карлито.

– Теперь можешь бросать, малыш, – сказал Делани, сделав соответствующий жест. – Бросай снежок.

Карлито неуклюже запустил снежный комок левой рукой, одетой в варежку, в направлении снежной горы и довольно засмеялся. Потом захватил ещё снега в обе руки.

– Погоди, – сказал Делани. – Чуть притормози. Надо сжать и посчитать. Раз, два, три, четыре, пять – понял? – На этот раз снежок у малыша получился, он бросил его на три фута, прямо в ближний сугроб, и захлопал руками в варежках: «Се-зок! Се-зок!»

А потом Делани получил промеж лопаток. Он обернулся к банде юных снайперов – строителей укреплений и крикнул:

– Стоп! Прекратить огонь!

Его слова не смогли пробиться сквозь снег и ярость сражения. Из засады доносились колкости, Карлито выглядел встревоженным. Но Делани рассмеялся, поднял его левой рукой и посадил себе на плечи. И они поспешили удалиться с этой ничейной земли, где, впрочем, ничто не могло напомнить малышу о его маме.

Они свернули направо на Хадсон-стрит, двигаясь по широкому проспекту в южном направлении. Поездов на эстакадной дороге видно не было. Уличные фонари не горели, из чего Делани сделал вывод, что буря вызвала перебои с электричеством, отчего, в свою очередь, не работала Эл[9] и замолкла телефонная сеть. Бары и продуктовые магазины были открыты, в помещениях горели свечи, и на улице возникало ощущение вечеринки, как на улице Горация, только в десять раз больше. Не так, как на Таймс-сквер прошлой ночью, если, конечно, такое происходит на Таймс-сквер каждый Новый год. Но очень похоже. Хотя, скорее, больше напоминало Брейгеля. В нескольких итальянских лавках, включая обувное ателье Нобилетти, на стёкла были наклеены первые страницы «Ньюс» и «Миррор», где красовался мэр Ла Гуардия, принимающий в полночь Нового года присягу. Заголовки кричали: ЭТО МЭР ФЬОРЕЛЛО[10] и ВОТ НАШ МЭР! И Делани понял, что всё ещё не прочёл газеты. Он удивился, почему это вдруг на Хадсон-стрит чествуют республиканца – в самом сердце района, который его отец называл Тамманилендом, вотчиной демократов. Конечно, причина была уникальной, поскольку Фьорелло стал первым мэром-итальянцем – спустя пятьдесят лет после того, как первые итальянцы сошли с пароходного трапа на острове Эллиса. Их называли «б/д», что означало «без документов». А теперь один из них стал мэром величайшего города Америки. Гордость племени. Однако никаких других следов политики на Хадсон-стрит видно не было. Здесь были только снег и дети. А ещё ощущение стихийного бедствия, которое всегда приводило Нью-Йорк в особый восторг. И производило впечатление на самых юных, которые потом будут вспоминать это в трепетных снах, совсем как пурга восемьдесят восьмого года, которую припомнил Делани в это утро. А Карлито этот день, возможно, будет сниться всю оставшуюся жизнь.

Они наконец добрались до ресторана «Анджела» ровно в тот момент, когда на западной части улицы снова включили электричество. Это вызвало радостные вопли и усиление обстрела снежками, и Делани спустил малыша с плеч и поторопил его зайти внутрь ресторана. Подумал: «Вот чёрт, Грейс, ты должна была бы быть здесь, с нами. Ты должна прошептать что-то на ушко своему сынку. Этому милому сбитому с толку мальчишке, которого ты оставила в моих неумелых руках. Чёрт бы тебя побрал».

За столиками сидела дюжина посетителей – пары, компании по четверо, некоторые из них как раз задували запасные свечи, поскольку восстановленное электричество добралось до «Анджелы». Зал заполняли ароматы чеснока и масла, и где-то сзади, у кухни, внезапно заиграло радио, передававшее итальянскую музыку. За одним из столиков в углу четверо политиков-демократов хмуро уставились в тарелки со спагетти, один из них курил сигарету, не прерывая трапезы. Делани попытался вспомнить имя того, кто выглядел как главный. Он теперь судья. Друг отца. С прошлой полуночи республиканцы и этот проклятый Ла Гуардия завладели мэрией, и мир этих политиков перевернулся вверх дном. Каждый из них кивнул Делани, и все с любопытством глянули на Карлито.

В другом углу сидел Ноко Кармоди, его чёрный котелок возвышался над ирландской физиономией, словно отлитой из розового бетона. С ним было ещё трое профсоюзных деятелей пониже рангом. Делани отсалютовал Ноко, приложив пальцы к своей профсоюзной кепке, и глаза того просветлели. Он улыбнулся, держа в руке вилку с намотанными на неё спагетти, и выставил вверх большой палец свободной руки, жестом показав: надо поговорить. Они были знакомы ещё со школы, а прошлым летом Делани спас его жену от перитонита, когда у неё разорвало аппендикс. Он вдруг осознал, что половина всех присутствующих уже бывала у него на приёме в то или иное время.

Затем сзади возникла громадная улыбающаяся женщина, подошедшая, чтобы поприветствовать его; на ней был толстый слой косметики, а в мочки ушей были продеты золотые гвоздики, на которых болтались золотые кольца. Груди у неё были громадных размеров, а верхняя пуговица блузки была расстёгнута, выставляя напоказ ложбинку между ними. Оливкового цвета кожа была покрыта мелкими капельками пота от кухонного жара. Её широкий белый передник был завязан за спиной.

– Анджела, с Новым годом! – сказал Делани.

– И вас тоже, Док, – сказала женщина шершавым от табака голосом. – А кто эта маленькая кинозвезда?

– Мой внук. Он поживёт у меня немного.

– Немного – это сколько? – спросила она мягко и бросила на Делани взгляд, говорящий: это должно принести трудности и неприятности.

Делани пожал плечами. «Пока не знаю».

Анджела кивнула, вздохнула и отвела их за небольшой столик в углу, где Делани повесил драповую куртку мальчика на стенной крючок, а сверху приладил своё пальто и кепку.

– Погодите, – сказала Анджела. – У меня есть на что его посадить.

Она ушла в служебную часть, прошла через кухню и вернулась с высоким стульчиком. Затем поставила мальчика на пол и повязала ему на шею салфетку. Подняв откидной столик, плотно усадила малыша на сиденье, опустила столик и придвинула стул к столу. Всё это она умело проделала за несколько секунд. Мальчик сидел справа от Делани, идеальное расположение для левши.

– Хотите моллюсков? – спросила Анджела. – Я раздобыла немного в Джорджии. Всего лишь два дня назад. До того, как снег остановил движение поездов.

– Дай минутку подумать, – сказал Делани. – Я обещал ему спагетти, потому…

– Я ему положу детскую порцию, а вам?

– Почему бы нет? Спагетти. С моллюсками…

Пока они ожидали, карие глаза малыша метались по заполненному людьми залу в сигаретной дымке и по картинам, висевшим на охряных стенах. Неаполитанский залив. Вид Палермо. Обе работы отдавали ностальгией. Обе были написаны Фьерро, художником по вывескам, мастерская которого располагалась на Девятой авеню, сицилийцем, женившимся на неаполитанке, что некоторые люди считают за смешанный брак. В собрании Анджелы были и другие картины. Героическое полотно с изображением Гарибальди, привезённое с родины одним из посетителей. Картина с цветами на зелёных полях. Фотографии Анджелы тех времён, когда она была моложе и стройнее. Её семья на родине, за год до посадки на пароход, отправлявшийся в Америку, где Анджела и родилась в двух шагах от храма Преображения Господня на Мотт-стрит. Мать и отец её были ещё живы, оба были пациентами Делани. И на этой же стене, в стороне, висел портрет Франки Фишетти, первого парня с Хадсон-стрит, убитого на войне. Карлито моргал, глаза его, как затвор фотоаппарата, фиксировали в памяти каждую новую вещь, появлявшуюся в поле его зрения. Мама привезла его в мир, где было много разных комнат.

Молодой официант появился с корзинкой итальянского хлеба, большим куском сливочного масла и блюдом с оливковым маслом. Он взъерошил светлые волосы мальчика и поспешил прочь. Официанта быстро сменила Анджела, она принесла бутылку кьянти.

– Поздравляю с Новым годом, – прошептала она так, чтобы парни-демократы её не слышали. – И с Фьорелло. Чтоб не привыкать.

Она засмеялась и ушла. Делани налил на дюйм вина в свой бокал, сорвал с хлеба корочку и отдал её малышу.

– Это ресторан, Карлито, – сказал Делани, обводя жестом длинный зал. – Сюда люди приходят покушать.

Мальчик слушал, но ничего не говорил, пытаясь разгадать тайну этого нового для него сценария. Наверняка он хоть как-то нахватался английского в Нью-Мексико, – думал Делани, – пока его мама втюхивала туристам горные пейзажи. Он наверняка бывал там в ресторанах, даже если его мама откладывала каждый доллар на поиски мужа. Он, должно быть, знает больше, чем показывает. Точно так же, как его мать, когда ей было три года. Он должен помнить и художника-акварелиста. Дверь открылась, и вошли два интерна из больницы святого Винсента в застёгнутых пальто поверх зелёной униформы, оба с усталыми и голодными глазами. Джейка Циммермана, спасителя Эдди Корсо, среди них не было. Они стояли у двери, глядя на маленький столик слева, он оставался последним из незанятых. Делани видел их в больнице, но имён припомнить не смог. Они улыбнулись ему со словами новогодних поздравлений. Делани кивнул одному из них, молодой человек подошёл и склонился над их столиком.

– Как там особый пациент доктора Циммермана?

Интерн помедлил и сказал: «В порядке. Он будет жить. Его не существует, но жить будет».

– Это хорошо, – сказал Делани. – Суровые были сутки?

– Да, навалилось. Падают в снег, ломают руки, локти, запястья и головы. Старушки валятся с лестниц. Дети замерзают почти до смерти, отопление подвело. Сразу всё. Чёрт, да вы же сами знаете, как это.

Делани кивнул: «Ладно, берегите себя».

– Спасибо, доктор Делани.

Да, он знал, каково всё это. Он сам был интерном в больнице Бельвю, более крупной и сумасшедшей, чем больница святого Винсента. Как раз перед войной. Они приобрели одну из первых карет скорой помощи вскоре после того, как в городе появились первые автомобили, но она не выезжала по снегу и льду, да и в дождь не всегда могла доехать. Тридцать шесть часов на работу, восемнадцать на отдых. Только Делани и водитель. Вызовы поступали из полиции, затем они мчались на место преступления, к застрявшему в шахте лифта мужчине, к женщине, изрезавшей себе груди, узнав, что муж заразил её триппером, к четырёхлетнему мальчику, исхлёстанному до потери сознания собственным отцом, девушке, решившей рожать посреди пустыря, но ребёнка придушило пуповиной. Он знал, каково это. Обуздывать эмоции. Учиться не чувствовать. Хорошая тренировка, пригодится на войне. Или в браке.

Дверь открылась, и на пороге возникла ещё пара ребят-демократов, ищущих утешения.

Он будет жить. Эдди Корсо будет жить.

– Вот вам, – сказала Анджела, рассеяв его грёзы двумя мисками спагетти на подносе. Большую, с моллюсками, поставила перед Делани. Мальчик посмотрел в свою миску. У него моллюсков не было, но он не спросил почему.

– Вот теперь я понимаю, что такое настоящий Новый год, – сказал Делани. – Сама хозяйка обслуживает.

Он поднял маленький бокал в безмолвном тосте и улыбнулся.

– Я уже говорила, Док. Не нужно к этому привыкать.

Интерны уже сели за столик, в зале стало шумно, битком, равномерный рокот разговора, невидимое радио играло Пуччини. Это было похоже на оперный театр, где публике позволили разговаривать в ходе представления. Рокот прерывался внезапными вспышками хохота повеселевших посетителей – кроме, понятно, политиков.

– Спагетти, – сказал Делани, указывая на миски.

– Багетти, – сказал мальчик.

Левой рукой он попробовал намотать на вилку скользкие нити спагетти, но они продолжали сваливаться, и Делани наклонился над ним, разрезав макаронины на части. Мальчик ткнул в них вилкой, подцепил несколько и начал жевать. Он чуть скривился – что это за вкус? – а затем решил, что ему нравится еда, и ещё раз попробовал намотать на вилку, на этот раз удачно. Делани улыбнулся.

– Багетти, – сказал мальчик. – Не хвопя.

– Правильно. Спагетти.

Раздался скрежет стульев об пол, и Делани обернулся. К нему приближался Ноко Кармоди, улыбаясь. Все, кто сидел за его столом, уже поднялись с мест.

– Этот ребёнок состоит в профсоюзе? – сказал он рычащим голосом, но глаза при этом блестели. Остальные трое уважительно остались позади, словно лейтенанты за генералом.

– Он появится на бирже труда уже этим летом, Ноко.

– Ты просто приведи его. Он получит членский билет, пусть только появится.

Карлито перестал есть, услышав грубый голос Ноко, но вскоре приступил к спагетти снова.

– Кто это? – прошептал Ноко.

– Мой внук.

– Сын Грейс?

– Ага.

– А где же прекрасная Грейс?

– Далеко.

Он произнёс это слово, будто признав, что это навсегда.

– Чёрт, – сказал Ноко.

– Да.

Они знали друг друга слишком давно, чтобы придумывать объяснения.

– Если тебе потребуется помощь, ты знаешь, как меня найти.

– Спасибо, Ноко.

Он вышел на заснеженную улицу. По бокам его сопровождали двое, а третий шёл прямо позади него. Звякнула посуда: официант наводил порядок на их столике. Делани взглянул на Карлито. В его миске не осталось спагетти. Осталось на клетчатой скатерти, на салфетке и на полу. Делани взял немного из своей тарелки и переложил в миску мальчика. Он отпил вина и начал вытирать малышу лицо и руки.

– Мальчик-то не дурак, – сказала, снова подойдя к столику, Анджела.

– Не дурак поесть.

– Он вырастет большим, – сказала она. – Посмотрите, какие ножищи.

– Если повезёт.

Карлито, видимо, почувствовал, что они говорят о нём, но ничего не сказал.

– У меня для тебя есть кое-что ещё, – сказала она мальчику.

Она помахала официанту, жестом показывая ложку. Тот что-то прокричал на кухню, затем вернулся, чтобы забрать тарелки из-под спагетти.

– Вам понадобится помощь, – сказала Анджела с печальным лицом. – Много в чём.

– Я знаю.

– Вы же не сможете носиться по вызовам, таская с собой трёхлетнего ребёнка.

– Я знаю, – он засмеялся. – А знаешь, что мне действительно нужно для начала? Мне нужен ящик из-под сыра. Чтобы малыш мог достать до унитаза, стоя перед ним.

Анджела засмеялась.

– У меня здесь нет, а сырная лавка закрыта. Погодите до завтра.

Официант прибыл с двумя тарелками ванильного мороженого и двумя ложками. Мальчик улыбнулся. Это была еда, которую он знал и до поездки в Нью-Йорк.

– Вам нужна будет женщина, – сказала Анджела.

Часть пути он нёс мальчика на плечах, сопротивляясь ветру, пытаясь удержаться на ногах, но при этом подбрасывая малыша вверх-вниз, будто в танце. Карлито хохотал от восторга. Затем он перестал смеяться, Делани спустил его с плеч и обнаружил, что глаза мальчика закрыты; весь остаток пути на запад, к улице Горация, он нёс спящего ребёнка на руках, плотно прижав к себе. В центре заснеженной улицы остановилось такси. Из машины вышли хорошо одетые мужчина и женщина. Чета Коттреллов. Оба были его ровесниками. С улицы Горация, 93. Его соседи. Они не посмотрели на него. Они вообще на него не смотрели. С того летнего дня четыре года назад, когда их сына сбил бешено мчащийся автомобиль с пьяным водителем. Услышав скрип тормозов, Делани выбежал на улицу. Он делал всё, что только было возможно, пока карета скорой из больницы святого Винсента пробиралась через пробки. Но было поздно. Мальчик был мёртв. Ему было девять. Единственный брат у трёх сестёр. Коттреллы решили, что виноват Делани, и перестали с ним разговаривать.

Когда за Коттреллами закрылась с лязгом калитка, он почувствовал тепло, исходившее от мальчика, и то, как беззащитен он на этой улице полного опасностей города. «Не волнуйся, малыш, – подумал он. – Я всё сделаю как надо. Или погибну в борьбе за это».

Потом, при свечах, он сидел в своём большом кресле с записной книжкой на коленях. Через открытые дубовые двери спальни до него доносился звук лёгкого дыхания спящего Карлито. Он начал составлять список вещей, которые ему понадобятся. Может быть, приспособить одну из комнат для прислуги наверху. Хорошая кровать. Одежда, защитные дверцы для лестниц. Еда. Включая спагетти. Моника завтра вернётся и поможет. Ну, и деньги. Прежде всего деньги. Не так-то просто при двух долларах за консультацию и трёх за вызов на дом.

Проклятая Депрессия. Когда она уже закончится? Он не может брать денег с пациента, живущего на шестьдесят центов в неделю. Он не может отказать кому-либо в приёме из-за денег или их отсутствия. Он даже не может брать денег с ветеранов. Никогда. В предрождественскую неделю он заработал сорок два проклятых доллара. Из которых двадцать он заплатил Монике.

Он думал о том, чтобы взять заём. У больницы святого Винсента. Или в каком-нибудь банке. Может быть, у кого-нибудь из бывалых политиков-демократов найдётся знакомый банкир. Этот судья, как его там зовут, чёрт его дери. С того момента, как умер его отец, Делани ни к кому из них не обращался с просьбами. Ах, Большой Джим, а тебя бы я попросил? Если бы ты был со мной, пришёл бы мне на помощь? Посмел бы я попросить об этом? Он забылся и увидел себя заполняющим бланк под безгубым взглядом банковского менеджера.

Имя: Джеймс Финбар Делани.

Адрес: Нью-Йорк, улица Горация, дом 95.

Возраст: 47. Почти 48.

Дата рождения: 24 июня 1886. Во время Великой снежной бури 88 года мне было два.

Место рождения: Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Имена родителей: Джеймс Алоизий Делани и его жена Бриджет Джордж (оба умерли).

Их страна происхождения: Ирландия.

Любили ли они друг друга? Конечно.

Любили ли они вас? Всей своей сущностью. Каждый по-разному.

Братья и сёстры: В живых ни одного. Умерли в раннем детстве.

Гражданское состояние: Женат, с примечаниями.

Имя супруги: Молли О’Брайен (Делани).

Её место рождения: Графство Антрим, Северная Ирландия.

Гражданство: американец (натурализован в 1912).

Как вы встретились? На причале на Норт-Ривер. Она была больна. Я врач.

Дети: дочь Грейс, родилась 1 июля 1914.

Образование:

Средняя школа Пресвятого Сердца (окончил в 1899).

Высшая школа Хавьер (выпуск 1903 года).

Городской колледж Нью-Йорка (выпуск 1907 года).

Медицинская школа Нью-Йорка (выпуск 1909 года).

Интернатура в больнице Бельвю, Нью-Йорк, 1909–1911.

Университет Джонса Хопкинса, 1911–1913.

Дополнительное обучение – хирургия, Вена, 1913–1914.

Воинская служба: Армия США (экспедиционный корпус, медицинское подразделение), 1917–1919.

Название работодателя: Собственное дело, отсюда и прилипшее прозвище Док.

Годовой доход: 1900–2200 долларов (средн.)

И это всё? Обычно было больше. До 1929 года…

Делани чувствовал холодное отторжение, исходившее от банкира. Он слушал малыша, тот ровно дышал.

Имеете ли хронические заболевания? Разбитое сердце.

Он поднял свечу и письмо дочери. Пора подниматься наверх. На этаж Молли. В обитель прошлого, которую предстояло наполнить будущим.

Делани сначала открыл обе маленькие комнаты, окна которых выходили на задний двор. Комнаты ирландской прислуги, в давние времена работавшей на семью бывших хозяев. Ставни были опущены. При свете свечи он увидел старомодную лампу на маленьком столике у кровати. Он поднял лампу и почувствовал, что она заполнена маслом, выкрутил фитиль и поднёс к нему свечу. Комнату заполнил оранжевый свет, а также кислый запах застоявшегося горящего масла. Спасибо тебе, Господи, за маленькие чудеса. Он задул свечу. На стенах обеих комнат висели картины Грейс, написанные в то время, когда она была ещё подростком – членом Лиги студентов-художников. Мужчина в тюрбане. Старуха. Размашистыми мазками. Боже, какой лихой она была в те времена.

В одной из комнат с низкими потолками была кровать, на которой спала Грейс; другая была пуста. Когда ей исполнилось тринадцать, вторая комната стала её студией – стол с керамическим верхом, мольберт, табурет. Она любила эту комнату, особенно тогда, когда её пронизывали лучи утреннего света. Он заметил брызги старой краски на полу и открыл дверь шкафа, чтобы увидеть кисти, банки, чашки и тюбики с краской. Он поднял тюбик жжёной сиены. Тот оказался тяжёлым, как утюг.

Он посмотрел в ванную, увидел старую ванну с львиными лапами, опирающимися на кафель, и керамическую раковину с отбитым краем. Он повернул кран. Вода потекла, сначала ржавая и кашляющая, затем чистая. Когда Грейс рисовала акварелью, она мыла здесь свои кисточки. От масла – никогда, говорила она. От этого может забиться слив. Масляные кисти она вымачивала в растворителе, а затем полоскала под краном в саду. Теперь на верхнем этаже был жуткий холод, будто где-то в Сибири. Делани жалел о том, что он не рискнул установить паровое отопление до того, как началась Депрессия. В комнатах стояли керосиновые обогреватели, и в зимние месяцы, когда вся семья была в сборе, мистер Ланцано безропотно втаскивал жестянки с керосином по лестнице наверх, а его сын помогал ему доставлять лёд в летнюю жару. Запах керосина был отвратителен, но Грейс, будучи подростком, утверждала, что он ей нравился. «О, папочка, он такой, прямо настоящий!» Как долго она здесь прожила? Восемь лет? Нет, семь. Не из-за этого ли керосинового запаха я теперь вынужден даже в пургу спать с открытым окном?

Делани помедлил, прежде чем открыть дверь в большую комнату, выходящую окнами на улицу. Комната Молли. Он не открывал эту дверь с той августовской ночи, когда ему послышалось, как она играет одну из прелюдий. Это было спустя год с того момента, как она ушла, а сейчас был январь, то есть прошло уже шестнадцать месяцев с тех пор, как она исчезла. А тогда, в августе, он лежал в постели один посреди просторной дубовой пустоты, и взбежал по лестнице, и открыл дверь. Музыка смолкла. Он позвал её по имени. Молли! О, моя Молли!

Но её там не было. В пустом доме не было ни звука, за исключением его тяжёлого дыхания.

В ту ночь исполнилось двенадцать месяцев с момента её исчезновения, и она так и не вернулась. Возможно, в этой комнате она больше никогда не появится. Эта комната была её таинственным садом, полным книг, музыки и снов. До того самого момента, когда она спустилась по лестнице и пошла в направлении реки, и ветер развевал её синее платье. Люди видели её идущей, но я был занят на вызовах. Будь оно всё проклято.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и вошёл.

Комната была такой, как всегда, – просторной, с более высоким потолком, чем в комнатах прислуги. Паркет был серым от покрывавшего его слоя мелкой пыли. Камин заждался огня. У окон стоял рояль, выглядел он царственно, невзирая на пыль, заполнявшую пространство между окнами. Делани сел на крепкую широкую банкетку, откуда были видны кумиры Молли, портреты которых висели в рамках на стене. Мистер Бах, мистер Моцарт, мистер Брамс, мистер Скотт Джоплин, мистер Арнольд Шёнберг. В послевоенные годы он так часто уходил по вызовам, на больничные обходы или к лежачим пациентам, что она играла лишь только для своих маэстро.

Правая стена от пола до потолка была забита его и её книгами. Многие из его книг были на верхних полках, у самого потолка, некоторые ещё со школы, несколько дюжин – времён его довоенной учёбы в университете Джонса Хопкинса. Учебники были набиты тогдашним медицинским невежеством и сегодня превратились в бесполезный мусор, который невозможно продать даже старьевщикам с Четвёртой авеню. Но он не мог их выбросить. Когда-то он любил их и учился по ним. Сегодня они были чем-то вроде состарившихся учителей, время которых прошло. Затем его взгляд упал на нижние полки, полные сокровищ. Дикенс, Стивенсон, Марк Твен. Конрад и Голсуорси, Генри Джеймс и Эдит Уортон. На одной из полок Драйзер стоял в соседстве с Достоевским, и ему когда-то пришло в голову, что они ругаются друг с другом, и каждый преисполнен собственной правоты. Слева, не в силах их унять, стоял добрый доктор Чехов. Если повезёт, эти книги достанутся мальчику в наследство. Но кто научит его их читать?

Там было и его кресло, с толстыми круглыми ручками и обивкой из крысино-зелёной парчи. Место, куда он нырял в конце изнурённого дня. Здесь он читал романы, чтобы узнать больше о людях, которые, по большому счёту, были главным объектом его интереса и оставались таковым по сей день. В книгах по медицине таких историй не было. Это было только в романах. Иногда Молли играла для него. Когда она хотела его подразнить или наказать за неучтивое обхождение, она играла Шёнберга, зная, что Шёнберг выводит его из транса. А когда хотела снова погрузить в сон, играла Брамса. Она знала, что людям, поломанным войной, нужны колыбельные. О, моя Молли!

Он открыл шкаф, заполненный пыльными чемоданами и старыми летними платьями Молли, и снял с верхней полки саквояж. Затем повернул в замке небольшой ключ и отщёлкнул застёжку, после чего положил письмо дочери в папку с другими её письмами издалека. Папка эта лежала поверх папок с письмами Молли. Письмами, которые Молли писала ему во Францию. Ранние письма, полные планов и надежд. Письмо, которое он получил, лёжа в парижском госпитале, где долго приводили в порядок его искалеченную руку. Письмо, в котором она сообщила ему о том, что его родители умерли от эпидемии гриппа. Вместе с тридцатью тысячами ньюйоркцев и миллионами других жителей планеты. Некоторые из старых писем были полны тоски по нему, в них пульсировали любовь и желание. Тех времён, когда ещё не опустилась медленная темнота. Письма, заставлявшие его бурлить от счастья. Письма, бросавшие в слёзы. Лишь после того, как мучительно протянулось время, застопорилось лечение и затянулось его пребывание во французском госпитале, лишь тогда Молли сменила тон на гневно-ледяной. «Ты забыл, что у тебя есть дочь? – писала она. – Ты забыл, что у тебя есть жена? Почему ты вообще отправился на эту дурацкую войну? Ты не должен был идти. Тебя бы никогда не призвали. Ты пошёл добровольцем! Почему?» Снова и снова. Почему? Эти письма лежали здесь же. Он защёлкнул саквояж, запер его и поставил обратно на полку.

Затем он зажёг свечу и погасил масляную лампу, закрыл за собой дверь и спустился по лестнице в спальню. Ему стало холодно в пижаме. Он подбросил угля в камин и посмотрел на мальчика, спящего в углу огромной кровати. С улицы не доносилось никаких звуков, словно тихий квартал зарылся в кучу снежных одеял.

В темноте он скользнул в постель.

О, Молли. Вернись домой, Молли. Ты мне нужна сейчас. Вернись и сыграй для этого малыша. Возвращайся домой, моя Молли.