Герниорафия – рот раззявился, усы дрожат от храпа. Восемнадцать часов после операции. Без осложнений. Вураола записала свои рекомендации. Его должны выписать этим утром. Она чуть повернула блокнот под свет из прохода – лампочки над койками всегда выключали намного раньше полуночи.

Аппендектомия – антисептик и снотворное. Его дочь, не находившая себе места после целого часа вопросов без ответа, почему он еще в ванной, взломала замок и обнаружила семидесятилетнего старика в полубессознательном состоянии в душе. Она тут же помчалась с ним в больницу, несмотря на его возражения – продолжавшиеся, даже когда его вкатили в операционную, – что боль не такая уж страшная, ему нужны только отдых и его горшок с травами. На вопрос при утреннем обходе, зачем он целыми днями терпел боль от перфоративного аппендицита и никому не говорил, он скрестил руки на груди и объявил хирургу: «Bóo ni hin ṣe a mọ̀ wí akọ ni mèrè? Akọ rà i ṣojo»[15]. И профессор Бабаджиде Кокер, хирург общей практики и нынешний председатель IEMPU – Прогрессивного союза элиты иджеши[16], кивнул так, будто понял его слова.

Профессор Кокер и отец Вураолы были хорошими друзьями. Собрания IEMPU часто проходили дома у ее семьи, и подростком она не раз подавала подносы с перчеными улитками или приносила бутылки виски, чтобы пополнить стаканы. Профессор Кокер, родившийся в Лагосе ровно за пять лет до независимости[17], сразу после начала собраний давал новым членам IEMPU знать, что он перешел из церкви Христа на Брод-стрит прямиком в Колледж Короля во времена, когда образование в этой стране еще было образованием. Частенько он вставлял и историю о том, как познакомился со своей женой в Колледже Королевы во время межвузовских дебатов, и завершал на том, что его учебу, разумеется, венчали годы в престижном университете. А где еще можно приобрести столь безупречное, фундаментальное понимание медицины? Где? Если присутствовали другие врачи, он пресекал на корню ответы об Ифе или Медилаге[18]. Тогда мужские голоса становились громче и перебивали друг друга, и уже скоро Вураола не могла разобрать, кто и что говорит. Ее отец, учившийся на юриста в Университете Лагоса, никогда не встревал во время гвалта, даже когда его просили замолвить слово о своей альма-матер врачи из Медилага или другие выпускники Университета Лагоса. Он молчал, дожидаясь, чтобы ему на ухо шепнула одна из горничных. Тогда он обычно постукивал вилкой по стакану, пока не становилось достаточно тихо, чтобы объявить – в основном для новеньких, – что скоро подают перечный суп, поэтому гостям пора сказать Вураоле и горничной, которая работала в тот день, какой они хотят суп – с козлятиной или зубаткой. Когда Вураола поступила в медвуз в Ифе, и ее стали втягивать в споры его выпускники. И хоть отец по-прежнему говорил пару хвалебных слов об Университете Лагоса перед тем, как все ненадолго замолкали над дымящимися тарелками перечного супа, его словно ничуть не волновало, что она-то опровергала его слова и критиковала его альма-матер. Вураола видела: он гордится тем, что теперь и ее можно привлечь к этому многолетнему спору. Он прятал улыбку за маленькими глотками, от которых содержимое его стакана не уменьшалось.

С тех пор как отца Вураолы на посту президента IEMPU сменил профессор Кокер, ее семья устраивала приемы, только если у жены профессора случались приступы аллергии, из-за которых она проводила в постели по многу дней.

Профессор Бабаджиде и профессор Корделия Кокер переехали в этот город больше двадцати лет назад, когда он еще входил в прежний штат Ойо. Тогда основатели IEMPU лоббировали, чтобы, когда из старого штата наконец выкроят новый, столицу сделали именно здесь. Ходили слухи, что в тот же вечер, когда объявили о создании штата Осун с новой столицей, профессор Кокер нанял себе учителя языка иджеша, планируя избираться в губернаторы, как только закончится то, что по-прежнему считалось лишь недолгим промежутком военной власти[19]. И все же после стольких лет жизни здесь и после всех уроков он из всего иджеша знал не больше чем «hìnlẹ́ àwé»[20], что и употреблял с уверенностью знатока, а затем, когда разговор заходил дальше первоначальных любезностей, неловко возвращался к йоруба или английскому. Все это не помешало ему кивать, будто он понимает старика, когда тот повторял: «Akọ i ṣojo àwé, akọ i ṣojo»[21]. Позже в тот день, инструктируя Вураолу для обхода его пациентов, профессор Кокер попросил ее объяснить, о чем говорил старик.

Вураола вздохнула, возвращая карту на место. Если пациент выкарабкается, может, он еще изменит свое мнение. То, что он про себя считал трусостью, и его бы избавило от неприятностей, и освободило бы койку в реанимации для кого-нибудь из тех, кому сегодня ночью придется отказать. У ее бедра завибрировал телефон, и она перешла к следующей койке.

Ректопексия – тут она задержалась. Пациент попытался перевернуться и скривился от того, как катетер напомнил телу, что для него возможно, а что еще какое-то время – нет.

Она достала из кармана халата телефон и открыла. Кунле. Захлопнула и сунула в задний карман джинсов, где он завибрировал снова, пока она брала следующую карту.

Панкреатэктомия – в отключке с полудня, может проснуться с минуты на минуту и тогда проведет всю ночь без сна. Но хотя бы – спасибо небольшому утешению морфина – без боли. Это была первая панкреатэктомия Вураолы с тех пор, как она пошла в хирургическую интернатуру. В ночь перед операцией она заснула только незадолго до рассвета, примостив голову на страницах «Клинической панкреатологии для практикующих гастроэнтерологов и хирургов». А в итоге на операции ей не дали даже прикоснуться к подносу с инструментами. В больнице больше месяца не было электричества, но на это уже мало кто обращал внимания. Истинной проблемой был дефицит топлива, длившийся уже с неделю из-за забастовки то ли водителей бензовозов, то ли нефтяников, то ли кого-то еще. Вураола часто слишком уставала, чтобы читать газеты дальше заголовков, но смогла понять, что какой-то профсоюз объявил забастовку, в результате возник топливный кризис и на больничной электростанции кончался дизель для генератора. После начала забастовки объявление с очередными правилами экономии энергии раскладывали по личным почтовым ящикам и прикалывали цветными кнопками к доскам. И если реанимационное отделение и отделение Харфорда[22] питались непрерывно, то другие отделения и операционные подключались, только когда того требовала процедура. Поэтому во время операции врачи работали молча и ничему не учили. Даже не просили интернов помочь. Двое хирургов будто решили, что если дефицит продолжится в том же духе, то терять лишнюю секунду на медленный разрез ординатора или неопытный шов интерна – значит лишить новорожденных электричества для работы вентилятора. Когда Вураоле наконец велели отвезти вместе с медсестрами пациента по темным больничным коридорам, она, ступив за дверь, засмеялась и не могла остановиться. Шесть лет обучения – и все, что от нее понадобилось за двенадцать часов операции, – это освещать дорогу медсестрам?

Операция прошла успешно. Но врачи уже знали, что это не спасет жизнь пациенту. Продлит? Да, на пару недель или месяцев, если повезет. Впрочем, везение ли это, если последние дни пройдут в мучениях или опиоидном тумане? Вураола не знала.

Каждый вечер приходил брат пациента и молился за него. Он уже не раз говорил Вураоле, что хирурги ошибаются, что пара месяцев растянется на годы, а потом и десятилетия, и после этих недолгих тягот пациенту суждено насладиться редким и прекрасным чудом – долгой и счастливой жизнью. И говорил так убедительно, что Вураола чувствовала себя жестокой, когда напоминала о прогнозе и повторяла то, что ему уже объясняли перед операцией. Панкреатэктомия на этой стадии рака – паллиативная мера.

Теперь брат стоял на коленях у койки пациента, прислонившись лбом к металлическому поручню, бормотал свои молитвы. Как обычно, прижимал к груди книгу в кожаном переплете. Медсестры делали ставки, Библия это или Коран, потому что во время часов посещения его в разных случаях и в равной мере сопровождали как женщины, которые садились у койки, скрестив ноги и поправляя хиджабы перед тем, как завести молитвы со своими тасбихами, так и женщины в белых одеяниях, трогавшие лоб пациента деревянными распятиями.

На прошлой неделе, перед тем как спросить, могут ли они приходить с ним или даже вместо него по ночам, он сказал Вураоле: «Доктор, вы, женщины, ближе к Богу, и мы все знаем – все знаем, – что молитвы лучше действуют после полуночи».

Вураола ответила, что приходить может только жена, дочь или мать пациента. Хотя бы двоюродная сестра, если закрыть на это глаза и согласятся дежурные медсестры, но все-таки обязательно родственница. Когда тот ответил, что его брат бездетен и не женат, их мать умерла много лет назад, а сестры живут за границей, Вураола чуть не попросила его соврать, что одна из тех женщин – сестра. Хоть его молитвы мешали и она уже представляла, что от двух или еще больше женщин после часов посещения будет только хуже, ее так и подмывало исполнить его желание. Пусть даже ради мимолетного утешения. Она почти не сомневалась, что после следующей гистологии набожному брату придется смириться с тем, что случится рано или поздно, несмотря на всю неколебимую веру.

Этот пациент поступил за месяц до хирургической интернатуры Вураолы. Когда медсестра впервые сказала, что его брат молился каждую ночь у койки, она преисполнилась восхищением. До сих пор она видела такое неколебимое упорство только в педиатрических отделениях. Там матери и изредка отцы часто неделями спали в коридоре. На деревянных скамьях или расстеленной на полу анкаре, подложив под голову сумочки или сложенные ладони. В ту первую неделю в хирургии она на каждом дежурстве задумывалась, стали бы брат или сестра в случае чего приходить к ней так же. Мотара в лучшем случае поселится в отеле недалеко от больницы, а Лайи пришлет деньги и будет навещать разве что пару раз в месяц. Он ненавидел больницы, хоть это он первый врач в семье – тот, чью фотографию с церемонии вручения диплома видишь сразу, входя в спальню их матери. Впрочем, Вураоле все равно было бы проще без них – только будут цапаться да действовать на нервы другим пациентам. А вот родители придут оба, тут никаких сомнений. Хотя если выбирать, кому с ней остаться, Вураола бы выбрала отца. В отличие от матери, чья нервозность обязательно проявится в бесконечных попытках учить врачей их работе, отец вел бы себя ненавязчиво. Поставил бы ей И.К. Даиро на своем «Дискмане», тихо подпевая под нос.

Молящийся клятвенно обещал не шуметь, но его бормотание неизбежно перерастало в стоны, слышные во всем отделении. И месяца не прошло, как восхищение Вураолы уже превратилось в раздражение. А теперь, когда снова завибрировал ее телефон, брат пациента вдруг издал такой гулкий стон, что у нее застучало в голове.

Столько лет и бесконечных часов учебы – а никто и не подумал предупредить, как часто придется общаться с родственниками и друзьями пациентов. Ничто не подготовило Вураолу к мужчине, который цеплялся за нее и пускал сопли ей на халат после выкидыша жены; к разъяренной женщине, которая дала ей пощечину, когда стало ясно, что ее сыну придется ампутировать ногу; к мужчине, который, узнав, что его друга уже увезли в морг, отказывался покинуть отделение, пока его не выволокла охрана. Никто не учил объяснять человеку, что его брат умирает от рака поджелудочной и он уже ничего не может с этим поделать.

Хотя, справедливости ради, какой-нибудь профессор мог об этом рассказывать, а она прослушала, потому что это было во время ее дежурства в психиатрии или работы на выезде. В предпоследний и последний годы медвуза все ее мысли были об интернатуре. Принимать роды, ассистировать на операции, оформлять пациента, составлять безупречный план лечения. Облегчение в часы за неустанными конспектами лекций во Второй медицинско-диагностической лаборатории дарили только подробные фантазии о будущих назначениях. О том, как она будет рада оставить эту многолюдную лабораторию и попасть в больницу. Гордо входить в отделения и операционные – даже в морг. Когда она сдала экзамены и пошла в интернатуру, начала фантазировать об ординатуре. Недавно она стала подозревать, что никогда не удовольствуется тем, что имеет. Может, она из тех, для кого счастье – только в будущем, вечно чуть-чуть вне досягаемости.

Она дотронулась до плеча молящегося. Он затих и припал к койке. Такой истощенный, чуть ли не труп. Он всегда был таким – или это просто потому, что сейчас его глаза без очков казались более запавшими, чем обычно? Она придвинулась ближе, пока он поднимался на ноги. Если при первой встрече он казался худосочным, то теперь его и сильный сквозняк сдул бы на другой конец палаты.

Не успела она открыть рот, как он ударился в обычные извинения.

– Дорогая, я не могу уйти. Я буду потише, эн. Шепотом. – Он понизил голос так, что его стало почти неслышно. – Теперь я буду шептать, эн, слышите?

Он отвернулся и положил руки на поручень, чтобы снова встать на колени.

Вураола сделала глубокий вдох.

– Мистер… мистер… вам надо уйти, сэр.

Он повернулся всем туловищем, вцепившись в поручень так, будто упадет, если отпустит.

– Дорогая, я не могу его оставить.

– Вам надо уйти. Сейчас же.

Он открыл рот, но ничего не сказал. Она пыталась поймать взгляд медбратьев, сидевших за стойкой у двери. Один крепко спал, а другой погрузился в большой учебник, поставленный на коленях под неудобным углом, – видимо, чтобы не уснуть. Если ситуация выйдет из-под контроля, всегда можно позвать его по имени или просто крикнуть «медбрат», потому что она слишком устала, чтобы еще помнить чьи-то имена, кроме своего.

– Я понимаю, что вы молитесь, – сказала она. – Но вы слишком шумите.

Она подождала, но он не стал возражать. Только неподвижно стоял. Не говорил ни слова, но и не закрыл рот. В его позе не было вызова, и ей стало ясно, что не будет ни споров, ни необходимости грозить охраной. Он не возражал – просто забыл, что делать с телом, когда не стоит на коленях.

– Я вас уже несколько раз предупреждала.

Шепотом, который она с трудом расслышала, молящийся сказал:

– Yèyé mi[23].

Вураола не знала, для нее ли предназначено это уважительное обращение или он взывает к своей покойной матери. Просит об утешении, которое она когда-то дарила, просит спасти его, брата или их обоих.

– Мне нужно думать и о других пациентах, – сказала Вураола.

Тот кивнул, отпустил койку и побрел на выход. Она проводила его взглядом до дверей, впервые заметив, что он прихрамывает на левую ногу.

Затем повернулась к пациенту. Пульс – восемьдесят ударов в минуту. Там, где его запястье, изборожденное морщинами, переходившими в линии жизни, было почти неотличимо от ладони, кожа была тонкой как бумага и шелушилась. Она поискала в кармане халата – жвачка, ручка, жвачка, запасная ручка, блокнот, еще жвачка, резинка для волос – вот! Она достала флакончик антисептика и выдавила каплю себе на ладонь. Растирая ее, заметила у ног пациента очки в серебристой оправе. Должно быть, его брат их снял, когда молился. Их линзы преломляли в ее сторону свет от ближайшей лампочки. Лучи били в лицо резко, как отповедь. Может, надо было разрешить ему остаться. Она представила, как он бредет по больничным коридорам, натыкаясь на стены, сбивая урны, падая в канаву по пути к парковке. Надо было разрешить остаться, но, поднимая очки и направляясь к двери, она все-таки подозревала, что он бы никогда не повысил голос громче шепота, если бы дежурным врачом был мужчина. Он бы не называл мужчину «дорогая». В этом она почти не сомневалась.

Спящий медбрат на посту уже проснулся и зевал.

– Я буду… – Вураола показала очками на дверь. – Вызовите, если…

Медбратья кивнули.

В коридоре было пусто, но до рассвета оставалась еще пара часов, и даже с очками он бы вряд ли ушел из больницы. В большинстве районов – по крайней мере, в таких, где, как она думала, он живет, – жители вводили комендантский час, который начинался после полуночи и кончался на рассвете. Передвигаться разрешалось только в случае медицинской необходимости. Сейчас многие улицы перекрыты, въезды охраняют от двух до полудюжины вооруженных людей. Некоторые заставляли нарушителей ползать по асфальту до рассвета. Но даже самые милосердные требовали дождаться завершения комендантского часа.

Она увидела его из конца коридора в отдалении, уже на улице, по дороге к больничной часовне. Она хотела его окликнуть: «Мистер? Мистер?» Потом подумала сказать просто «eskiss[24], сэр», но не смогла себя заставить. Она же знала, как его зовут, но как?

В медвузе, когда интерн впервые сказал ей проверить Хроническую Печеночную Недостаточность в мужском отделении, она поджала губы, гордясь тем, что помнит имена всех их пациентов наперечет. Но вот и года не прошло, а она бежит за тем, кого видит почти каждый день, и не помнит ни его имени, ни имени его больного брата.

Впрочем, она не спала почти трое суток. Дежурить три ночи подряд не полагается, но сейчас больница не могла себе позволить нанимать новых интернов. И вот позапрошлой ночью Вураола дежурила в мужском хирургическом отделении, прошлой ночью – в реанимации, а сегодня – опять в хирургии. В графике указывалась только ее интернатура в хирургии. Дежурство в реанимации должно было закончиться в полночь, так что это было не так уж плохо. Но вчера пациенты шли непрерывным потоком, а сменщик просто не пришел и не отвечал на звонки, и тогда она осталась до рассвета. Да, она проголодалась, устала и не помнит имени посетителя, зато все еще может поставить катетер. Она за весь день съела только пачку сухарей, зато знала, что если понадобится, то сможет провести трахеостомию и руки не будут трястись, – и, может, только это и важно. Что она сможет выиграть лишний час-другой для как-его-там, поддерживать жизнь, сколько возможно, пока его тело неизбежно не предаст само себя, на что обречены все тела.

Посетитель остановился перед церковью и какое-то время стоял, покачиваясь, на лужайке. Потом упал на колени, и Вураола замерла на месте, испугавшись, что сейчас случится что-то личное или стыдное. Может, он разрыдается или возопит на то божество, которому молился уже столько месяцев. Но он только лег на спину в траву, глядя в безлунное небо.

– Мистер… Прошу прощения, сэр, извините, я забыла, как вас зовут. Вы забыли свои очки.

Тот не ответил и не потянулся за очками.

– Сэр?

Вураола приблизилась и присела, инстинктивно потянувшись к запястью. Он захрапел раньше, чем она его коснулась, и она выдохнула. Рядом лежала его книга в кожаном переплете – названием вниз. Стараясь не шуметь, она положила очки в серебристой оправе на книгу. По дороге обратно в отделение она достала телефон.

Кунле звонил девять раз.