«Поездка в Вильнев… Отъезд 26. Вильнев — 27, 28, 29 июня. Двое стариков одни в старом доме, покрытом трещинами, со старой служанкой и сверчком в золе кухонного очага. В Вильневе я всегда „overwhelmed by pathetic“»^[1]

Ее заперли. Заперли. Сколько прошло времени? Ей, быть может, семьдесят семь. Она уже не помнит. Нескончаемая вечность утр, вечеров, ночей…

Она попыталась подсчитать точно каждый год, каждый день, каждую секунду — чтобы случайно не подарить им лишнее время. Порой, когда луна висит над лечебницей, она вдыхает аромат земли. Один порыв ветра, и она пьянеет. Земля Вильнева! Тогда начинается для нее самая долгая пытка. Она торопливо встает — выбирается из железной кровати, нужно надеть юбку нижнюю, верхнюю, рубашку, шерстяные чулки, взять в руки башмаки. Спуститься по лестнице и вдохнуть. Вдохнуть добрый запах земли, расстилающейся под ногами, — земли Вильнева, от которой ранним утром поднимается пар. Она спешит, ах, еще пелеринка! Сдернуть с крючка пелеринку и выскользнуть из родительского дома. Она шагает, не сходя с места, в тесной палате и что-то жует. Мерзкие запахи душат ее, обволакивают всю. Грязно. Все еще спят. Быстренько надеть юбку нижнюю, верхнюю, — и это повторяется снова, и снова, и снова, бесконечно. Никогда не удается быстро убежать.

Она опять ложится. Сильно возбужденная. Иногда ей говорят, что она возбужденная. Сколько же ей сейчас лет?

А ему сколько? Семьдесят четыре? «Мой маленький Поль…» И оказывается, он ничего не нашел в Вильневе. Дом совершенно изменился.

«Меня к нему ничего больше не привязывает. Это смущает и приводит в отчаянье».

Ах, как нам трудно угодить!

Он слушает, как скрипит заржавленный флюгер, а сестры его там нет. Маленький поэт, который следовал за Галаксорой по лесам, за Галаксорой белолицей, «несомненно, прекраснейшей из всех лесных дев», сидит там — сестру он покинул. С той поры прошло… точно неизвестно, наверно, лет шестьдесят.

Шаг за шагом я, автор, исследую все сочинения поэта, страницы без объяснений — без объяснений, понятных мне. Просто потому, что Камилла по-прежнему взывает ко мне под необъятным куполом ночи.

«Посмотрите, вот стоит на коленях женщина, чья боль погребена в пучине света…»

потому что есть маленький поэт, создавший «Спящую», который

«…ходит там важно, считая шаги, высоко поднимая ноги, как будто хочет вытереть подошвы об луну».

Сверчок в золе.

Двое стариков под луною.

И она, царапающая дверь своими прекрасными руками, испачканными глиной.

Вырванные с корнем.

Земля Вильнева.