Бумага порядочно отсырела, и читать было довольно трудно. К тому же писано было карандашом. Некоторые слова, даже целые страницы в начале тетради так и остались неразобранными.
Но дата была выведена ясно:
1917 год, октябрь (если я не ошибаюсь).
Потом можно было прочитать:
«… справедливо говорили, что риск слишком велик, но мы всё же ушли. Так начался наш поход, и вот уже десять месяцев мы бродим по тайге… Мы — это двое политических ссыльных, членов Российской социал-демократической партии большевиков, бежавшие в декабре 1916 года из поселения Крест-Альжан, куда нас по приговору военного суда сослали осенью 1914 года».
Далее шли две неразборчивые страницы, а после них следовало:
«… повстречали купца-промышленника, который держал путь на Колыму. Он сначала испугался нас, думал, мы его ограбим, а когда узнал, что мы политические и бежали из ссылки, а теперь пробираемся в Россию, он рассмеялся нам прямо в лицо и сказал:
— Эк, хватились! В России уже полгода, как царя свалили!
Мы думали, он дразнит нас просто со зла, чтобы поиздеваться над людьми, которые находятся в беде. Купцы это любят. Но. он ткнул нам в руки обрывок старой газеты, и мы прочитали, что в России кипит революция и что в Петрограде ожидают приезда Ленина. Тогда мы оба расплакались, как дети, — я и мой товарищ Владимир Иванович Сперанский (партийная кличка «Березов»). Сбылось великое дело, за которое боролся русский пролетариат! Нет царя, ненавистного угнетателя России! Да здравствует Революция! Да здравствует товарищ Ленин! Еще сильней захотелось нам в Россию! Но подумать только, мы бежали в конце декабря 1916 года, и вот сколько месяцев блуждаем по тайге, обходим всякое жилье, боимся встретить живого человека, выбиваемся из последних сил, — а сейчас, когда в России революция, когда все политические открыто возвращаются домой, нам этого видеть не суждено.
Я лежу в яранге моего друга якута Гаврилы Протодьяконова с отмороженными ногами и опустошенной душой. Моего товарища, моего друга Владимира Ивановича Сперанского, уже нет в живых. Недолго осталось жить и мне. Это я знаю точно. Напрасно добрый мой спаситель призывал ко мне самого знаменитого шамана из далекого Оймякона и почтительно стоял в углу, ожидая, пока старая бестия выгонит из меня злых духов. Бесполезны и твои заклинания, о древнейший и умнейший из якутов, Тарсалын, прибывший в Золотую долину по просьбе Гаврилы с берегов Омолона. Ничто уже не сможет поднять меня… Это я понимаю отлично и посему спешу записать, что Владимир случайно сделал открытие, которое может оказаться весьма ценным для освобожденной России. Я прошу Гаврилу сделать так, чтобы эти записи попали в руки нового правительства.
Но Гаврила не понимает меня, и я не знаю, какая судьба ждет эту тетрадку».
Усков закрывает тетрадь и молча смотрит на своих спутников задумчивыми грустными глазами. А спутники тоже молчат, точно боясь развеять странное оцепенение, вызванное чтением записки.
Геолог перелистывает тетрадь и заглядывает в конец, где выведена подпись:
Никита Петрович Иванов, житель города Петрограда.
Кузнец завода Путилова.
Член РСДРП(б) с 1903 г.
Родился в 1876 г., умер…
Любимов сидит напротив Ускова. Он оперся локтем в колено, задумчиво поглаживает свою бороду.
— Понять нетрудно. Когда Иванов умер, — говорит он, — якут смастерил, как умел, гроб, отогрел кострами мерзлую землю и вырыл могилу. Что в тетрадке, он не знал, присвоить себе не посмел — якуты народ честный. Вот он и положил ее покойнику в руки…
Все с нетерпением ждали продолжения чтения. Что же дальше? И о каких открытиях пишет Иванов?
— Читайте, пожалуйста, Василий Михайлович, — попросил Борис. — Куда же исчез второй? Ведь их было двое?!
Усков открыл тетрадь и медленно, с трудом разбирая расплывающиеся строки, снова начал читать.
Несколько строчек были совсем неразборчивы, далее следовало:
«… Тогда мы стали просить этого купца Ведерникова подвезти нас до ближайшего города. Но тут он опять рассмеялся нам в лицо, говоря, что ближайший город — Киренск, а до Киренска две тысячи верст, к тому же он, Ведерников, едет на Колыму, то есть в противоположную сторону… Вот мы опять были предоставлены судьбе. Правда, у нас появились свежие силы, у нас крылья выросли, когда мы узнали о революции, и теперь мы уже не боялись встреч с людьми, но все же… Две тысячи километров пешком, зимой, по тайге, без карты, без компаса… Однако Сперанский все повторял: «Не сдадимся! Победим! Пойдем!»
О, что это был за поход! Мы спускались на веревках в ущелья, карабкались со скалы на скалу, срывались, падали, но одолевали гору за горой, поднялись куда-то в поднебесье, где стало трудно дышать, не хватало воздуха, и мы садились отдыхать каждые десять минут. Затем начали не менее трудный спуск. Дни и ночи путались в моем сознании…
Запасы наши кончались, а вместе с ними падали и силы. Я видел, как пошатывается мой друг, чувствовал сам головокружение и дрожь в ногах. Владимир по ночам стонал в своем мешке, метался. Мы как могли старались приободрить друг друга. Иногда он заставлял себя смеяться в ответ на мои шутки. Но что это был за смех! Ели по две — три сырых картофелины в день.
Сырая картошка хорошо помогает от цинги, это я знаю по себе. Кажется, что в ранце Володи были еще и кое-какие семена. Все годы ссылки он дружил со стариком селекционером, который пытался создать или уже создал свои сорта овощей и злаков…
Шли каменными горами, лишенными всякой растительности. Скоро не стало дров. Мы теперь уже не имели возможности погреться у костра, отдохнуть на постели из свежих хвойных веток. Приходилось проводить ночи в своих спальных мешках у подножия каких-нибудь каменных глыб. Прижавшись друг к другу, мы засыпали. А после нескольких часов тяжелого полусна подымались и брели в предутренней темноте. Но, подымаясь на очередной перевал, мы видели впереди себя все те же голые, угрюмые горы, одна выше другой. Завывал среди камней злой ветер, мела метелица…
И вот, когда уже казалось, что мы обречены, далеко внизу в ясный морозный день мы увидели лес. Да, черный лес, заполнивший огромную долину, конца которой мы видеть не могли. Лес!.. Ведь это огонь, тепло, жизнь… Ведь это возможность охоты!
Из последних сил нарубили мы сушняку и разожгли огромнейший костер, такой костер, возле которого могла бы, кажется, нагреться целая рота. Тепло нежило нас, сразу же захотелось спать. Но мы не поддались соблазну. Когда костер прогорел, напились горячего чая, потом сгребли жаркие угли в сторону, наложили на горячую землю веток стланика и только тогда легли в своих мешках на теплую, распаренную, душистую хвою…
Сколько мы спали, не знаю. Проснулся я от звука близкого выстрела. Оглянулся, удивленный, и вижу: мой Володя бежит и тащит глухаря. Свежее мясо! От одного запаха бульона подымались силы…
Отдых наш длился два дня. Хорошая охота, питание, сон и вновь обретенная надежда на благополучный исход путешествия подняли наши силы, и мы двинулись на юг, столь же быстро, как и тогда, из Крест-Альжана. Еще день, другой, еще неделя похода…
Мы зашагали вперед, взявшись за руки, и даже, помнится, запели «Варшавянку»: «…Вихри враждебные веют над нами…» Самое страшное уже позади. Прощай, суровый, но побежденный хребет! Началось выздоровление. Теперь мы останемся живыми!..
Ночь не заставила нас прервать путь. Увязая в снегу, брели мы вниз и вниз. Вот уже начался мелкий подлесок, пошли заросли багульника. Еще и еще вперед. С каждой верстой лиственницы становятся выше и выше, лес гуще и гуще. Но он не пугал нас…
Старая, как мир, поговорка «друг познается в беде» полностью оправдалась в приложении к моему товарищу. Сперанский — человек высокой души. Неунывающий, несгибаемый, Владимир Иванович всегда горел светлым огнем, как горьковский Данко, и если бы не нелепый случай… Но об этом дальше…
Однажды мы переходили ручей по льду, и вдруг Сперанский остановился и стал прислушиваться. Я не слышал ничего, только под ногами гудело, но это-то, оказывается, и заинтересовало моего товарища. Он вытащил топор и стал рубить лед. Прорубил. А там была пустота. Заглянул Сперанский под лед и сразу полез в реку. Я за ним. И что я вижу — между льдом и дном ручья почти три аршина пустоты и совершенно сухо. Сперанский сказал, что на Севере это бывает. Осенью воды много, а когда ударят морозы, она быстро замерзает сверху, а потом, когда в верховьях источник, который питает речку, вымерзнет, вода больше не поступает, и ледяная крыша висит над пустотой. Подо льдом было тихо и не так холодно. Мы залезли в свои мешки.
Ночь прошла спокойно. Утром Сперанский взял горсть песку с земли, то есть со дна речки, и ахнул. Я посмотрел — золото. Мы спали на золоте. Сперанский обрадовался и сказал, что если власть перешла в руки народа, то мы привезем неплохой подарок: пригодится золото народной власти.
Надо было заметить место. Мы решили подняться на ближайшую гору и на вершине сложить из камней знак. Легче будет потом найти… И вот мы стали подыматься на гору. Сперанский шел впереди меня и все время что-то высматривал. Вдруг он поднял камень, потом другой и стал называть по-научному разные минералы и все повторял: «Это алмазы! Будь я дважды дурень, если это не алмазы! Слышишь, Никита, режь меня на куски, если это не алмазы!»
Тут я должен сказать, что Сперанский был шутник и любил выражаться крепко, но человек он был образованный. Так что к его словам надо отнестись серьезно.
Наконец мы добрались до вершины и сложили здесь большой каменный столб. Узкая часть его, в виде указки, повернута в сторону Золотого ущелья, где находятся алмазы.
Потом мы снова пошли на юг.
В тот же день мы увидели горных баранов. Ветер дул в нашу сторону. Сперанский выстрелил и ранил одного барана. Стадо умчалось, а раненый отстал. Он бежал все тише и тише, а потом спрыгнул в ущелье и исчез. Мы тоже спустились в ущелье, но барана уже не было, он словно в воду канул. Мы обыскали все укромные уголки, заглянули во все щели. Ушел! Внезапно Сперанский показал мне пятно крови: баран ушел в пещеру. Сперанский пошел за ним туда. Я остался у входа. Но скоро он вернулся:
— Проход довольно глубокий. Нужен какой-нибудь факел, очень темно…
Я срезал пучок стланика, связал его и зажег. Сперанский вошел в пещеру, и больше я его не видел. И не увижу, потому что вскоре из пещеры донесся выстрел, а потом грохот обвала. Случилось что-то страшное, непоправимое. Но что? Я сделал себе факел и вошел в пещеру. Через триста — триста пятьдесят сажен, она заканчивалась. Ее загораживала каменная стена без единой трещинки или щели. Дальше хода не было. Мой друг остался по ту сторону. Я понял все: произошел подземный обвал. Видно, Сперанский настиг барана, выстрелил и звука выстрела оказалось достаточно, чтобы рухнул свод…
Сперанский погиб или погребен заживо. У меня похолодели ноги, в голове все смешалось, и я потерял сознание…
Но смерть еще не пришла ко мне в тот ужасный день. Я остался жив. Выбиваясь из сил, облазил я горы, все ища второй выход из пещеры. И ничего не нашел.
Не стану описывать всего моего отчаяния. Наконец пришлось уйти.
Внезапно горы кончились. Я вышел в большую долину, набрел на широкую реку, не замерзающую в стремнине даже зимой, и пошел по течению вниз, уже ни на что не надеясь. В довершение ко всему, я попал в наледь, провалился с лыжами по колена в воду и скоро почувствовал, что ноги мои замерзают. Конец… Я сел на снег и, кажется, заплакал…
И тут я сквозь слезы увидел доброе, участливое лицо старого якута. Это был Гаврила Протодьяконов, в яранге которого я дописываю последние строки… Гаврила много сделал, чтобы спасти меня, но воля к жизни у меня сломлена, ноги отморожены и гангрена не оставляет мне надежды.
Может быть, моя записка дойдет когда-нибудь до товарищей. Мне хочется, чтобы наша гибель все же не оказалась бесплодной. Ведь мы вырвали у природы какую-то важную тайну. Пусть наше открытие пойдет на благо революционному народу, свободной социалистической России.
Ищите каменный столб на горе, к северу от Золотой долины. Ищите пещеру Сперанского… Прощайте, товарищи! Да здравствует дело рабочего класса!
Окончено 30 октября 1917 года.
Усков умолк. Все молчали. Всех взволновала история двух большевиков, трагически погибших вдали от людей в те самые дни, когда над страной всходило солнце революции. Не довелось им своими глазами увидеть победу народа, за освобождение которого положили они свои жизни. Костер догорал. Он оброс серым пеплом и вскоре погас.
— Ну, что ж, похороним его, — негромко сказал кто-то.
— Да! Пусть спит…
Борис и Петя нарвали свежей травы, обложили тело. Любимов закрыл гроб крышкой, взял свою лопату и, отойдя немного в сторону, стал рыть могилу. К нему присоединились остальные. Сменяя друг друга, они быстро вырыли яму, осторожно перенесли гроб на новое место, спустили на веревках и, по русскому обычаю, кинули по горсти земли. Застучали лопаты. Скоро на месте покинутого стойбища вырос свежий холмик. Из нескольких лежавших поблизости бревен соорудили памятник в форме пирамиды. Одно бревно Любимов обтесал, на торцовой стороне вырезали надпись:
Никита Петрович Иванов, рабочий Путиловского завода в Петербурге, верный сын рабочего класса, член партии большевиков с 1903 года. Родился в 1876 году, умер в октябре 1917 года, погребен здесь 20 июля 1947 года. Спи с миром, дорогой товарищ!
Геологическая поисковая партия 14-бис треста «Севстрой».
Все сняли шапки. Не сговариваясь, запели «Вы жертвою пали», потом «Варшавянку». Любимов приложил ружье к плечу и поднял стволы вверх. Все последовали его примеру. Загремел прощальный залп, и эхо его прокатилось среди диких гор.
Постояли немного, бросили последний взгляд и пошли. Шли молча, каждый со своими мыслями.