Прошло восемь долгих лет.
По бесконечному серому шоссе бежала блестящая легковая машина «ЗИМ». Резина легко шуршала по щебенистой дороге, и километр за километром проносились перед ветровым стеклом машины.
Где-то далеко позади остался Хамадан.
Город за эти годы значительно изменился. Он раздался вширь и ввысь, высокоэтажные дома заполнили все пространство между бухтой и рекой и теперь белели над старыми кварталами. Хамадан покрылся скверами и садами. Подрастали маленькие тополи и ветлы; даже березка — эта очень привередливая и чувствительная особа, и та согласилась наконец на постоянную прописку в городе. Теперь белые березовые стволики и узкие, точеные листочки уже не являлись редкостью в скверах и на обочинах тротуаров.
Восемь суровых зим прошло с тех памятных дней, когда северный город с триумфом встречал без вести пропавших членов знаменитой геологической партии Ускова. В те дни жители города впервые увидели и высокого седобородого человека, который прожил в затерянном кратере, в полном одиночестве, целых тридцать лет! С большой теплотой и сердечностью приняли его советские люди, окружили заботой и вниманием и сделали все, чтобы доктор Сперанский возможно скорее нашел свое место в новой жизни.
Накануне описываемого нами дня, когда большой дизель-электроход «Азия» с приветственным гудком подходил к пирсам гавани, Сперанский, ныне действительный член Академии наук СССР, удивленно поглядывал с борта парохода на город и спрашивал самого себя: «Неужели только восемь лет прошло? Сколько событий за это время: переезд в Москву, встреча с дочерью — единственным оставшимся в живых членом семьи, избрание в академию, большая научная работа…
Но изменился не только город.
Едва Сперанский ступил на пристань, как тут же попал в объятия солидного человека с лицом и улыбкой того самого Ускова, который когда-то первым пожал ему руку в кратере.
Владимир Иванович не удержался:
— Василий Михайлович! Нельзя так, дружище!.. Эк вас разнесло! Ведь вы уже в дальний поход теперь, пожалуй, и не годитесь. Отчислять из разведчиков пора!
— Увы, уже отчислили!..
— Неужели?
— Отчислен. Вот уже четыре года, как предводительствую в тресте. Помните Басюту, Федора Павловича? Сменил его. Он на пенсию ушел… Ну, а ваши дела каковы? Слышал о вас, дорогой наш академик. Читал и книги ваши. Выглядите молодцом. Годы не трогают вас, Владимир Иванович, обходят стороной…
Усков с деланной серьезностью сплюнул через плечо, чтобы своей похвалой не «сглазить» человека.
Сперанский, теперь уже почти восьмидесятилетний старик, действительно мало изменился. Разве только еще больше побелела его аккуратно подстриженная бородка да сутулость чуть опустила плечи. Опираясь на кизиловую палку, он шагал все же твердо, поблескивая живыми глазами из-под белых мохнатых бровей; густой бас академика не утратил бархатной свежести, которым всегда отличается человек доброго здоровья. Годы не помешали ему снова совершить далекое путешествие на Север.
Вскоре после доклада в Академии наук о своих исследованиях в кратере Эршота Сперанский был избран почетным членом Академии наук и в дальнейшем своими трудами завоевал заслуженное уважение всего научного мира. Но самым радостным событием у него отмечен 1949 год.
Весной сорок девятого года, в одном из залов величественного здания, купол которого увенчан алым бархатным флагом страны, седой президент Советского Союза вручил Сперанскому высшую награду Родины — Золотую Звезду Героя Советского Союза и орден Ленина.
Сперанского ждала еще одна радость: Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза счел возможным не только подтвердить партийность Сперанского, но и полностью восстановил его партийный стаж с 1912 года.
Беспокойное сердце исследователя заставило Сперанского снова посетить Север. Хотелось увидеть места, где прошли столь многие годы его жизни, узнать, что произошло с кратером Эршота и со всем этим далеким краем, повидать друзей и поклониться могиле старого товарища.
И вот Сперанский снова на Севере.
Дорога, связывающая Хамадан с десятками приисков, предприятий и якутских колхозов, раскиданных по необъятному простору горной страны, приобрела солидность, необходимую каждой уважающей себя магистрали: гравийная лента шоссе остолблена по сторонам, всюду дорожные знаки с предупреждением о поворотах, спусках, подъемах; капитальные бетонные мосты и дорожные будки украшают ее. Через каждые сто-двести километров стоят заправочные колонки, столовые и дома для отдыха шоферов и пассажиров. Все сделано добротно, солидно и красиво. Дорога со своим хозяйством уже прочно вошла в местный пейзаж, и без серой ленты дороги его уже нельзя себе теперь представить.
Вот легковая машина управляющего «Севстроя» остановилась возле заправочной колонки на берегу небольшой речки. На обоих берегах стоял и смотрелся в воду угрюмый таинственный лес. Дорога пересекала речку и по узкой просеке уходила дальше в тайгу.
— Узнаете, Владимир Иванович, эти места? — спросил Усков.
Сперанский растерянно оглядывался и пожимал плечами.
— База номер восемь! В те времена здесь была концевая станция плохонького шоссе. Сюда мы летали в вертолете, вон на тот аэродром…
— Нет, не узнаю, — откровенно сознался академик. — Отсюда мы, что же… на лошадках или трактором поедем до Эршота?
— Ну вот! А «ЗИМ» у нас зачем? Восьмая база уже давно не конечная станция. Шоссе протянуто в долину Бешеной реки, к Золотому ущелью и… Впрочем, вы скоро увидите сами.
— Вы мне писали, Василий Михайлович, что-то по поводу Золотого ущелья. Там, если не ошибаюсь, у вас теперь работают промывочные приборы?
— Целый прииск. Организовали в том же году. Как он помог нам! Месторождение оказалось очень перспективным. В районе Эршота не только прииск, там теперь большое управление.
Машина проходила по хорошей дороге за один час такое расстояние, какое раньше изыскательские партии проходили за двое-трое суток, с трудом пробираясь по болотам и тайге. К вечеру запыленный «ЗИМ» выскочил на высокий перевал и остановился перед спуском.
Солнце уже зашло. Густые тени легли на лесные уголки, и долина внизу потемнела, словно до краев налилась лиловыми сумерками. Вокруг долины толпились черные горы. Кольцо их сжимало долину со всех сторон, оберегая ее ночной покой.
Усков и Сперанский вышли из машины и стали на краю обрыва. Помолчали. Сперанский увидел на фоне закатного неба облачную шапку Эршота, и воспоминания нахлынули целым потоком. Именно здесь, на берегу реки, тускло мерцающей сейчас внизу, нашел свой последний приют Никита Петрович Иванов, его верный товарищ.
А дальше, за темными каменными стенами, скрывается кратер, чуть шепчутся гигантские секвойи, бродят стада горных баранов, сверкают озера, чернеют глубокие пещеры…
Владимир Иванович тяжело вздохнул.
В ту же минуту в лесу на берегу реки вспыхнули яркие огни: раньше в одном месте, потом в другом, скользнули цепочкой дальше, еще дальше, протянулись через лес на склоны гор, засияли где-то там, в распадках, и вся долина — темная, мрачная лесная долина — вдруг потеряла всю свою таинственность и предстала перед глазами людей обычным индустриальным пейзажем, каких теперь уже так много по северу страны.
Усков посмотрел на Сперанского. И оба засмеялись.
— Кое-что изменилось?..
В гостинице они немного отдохнули с дороги. Перед ужином Усков позвонил в управление.
— Попросите геолога Одинцова. Вот что, Петя… Приходи сейчас к нам в гостиницу, тут кто-то тобой интересуется… Сам увидишь… А Борис где? У себя? Ну ладно, к нему мы завтра заедем. Нам по пути.
Когда Усков и Сперанский уже сидели за столом, дверь стремительно открылась и в столовую вошел молодой человек. Высокая статная фигура в традиционном брезентовом плаще, полевые сапоги и фуражка с откинутым накомарником — все выдавало в нем геолога-полевика. накрепко сжившегося с палаткой, костром и звездным небом над головой. Увидев сидящих в комнате, лицо его, загоревшее и широкое, осветилось радостью, глаза заблестели. Он широко раскинул руки и шагнул к столу:
— Владимир Иванович!
— Петя, дорогой мой мальчик!..
Утром гости продолжали свой путь.
Дорога пошла вверх по реке, то приближаясь к самому берегу, то отклоняясь в лес.
Вот и старое якутское стойбище. Берег Бешеной реки еще больше осыпался, отступил в глубь тайги, и мутные воды по-прежнему ожесточенно бьют в мерзлую гальку. Машина замедлила ход. Дорога сворачивала влево, огибая холм. От дороги на холмик шла усыпанная песком дорожка.
Пассажиры вышли из машины и, обнажив головы, поднялись на холмик. За железной оградой стоял каменный обелиск. В серый гранит была вделана мраморная плита:
НИКИТА ПЕТРОВИЧ
ИВАНОВ.
верный сын большевистской партии и рабочего класса.
1876—1917
Постояли над могилой старого большевика, возложили к подножию обелиска венок…
Па повороте дороги стоял указатель. На нем крупно написано:
«До прииска имени Н. П. Иванова 29 километров».
Сперанский вопросительно посмотрел на Ускова.
— Ну да, прииск имени Иванова. Это тот, что в Золотом ущелье…
Скоро они подъехали к дому начальника прииска. У дверей их встретила молодая женщина. За ней виднелась чья-то кудрявая головка.
— Здравствуй, папа!.. — воскликнула она. — Ой, и Владимир Иванович! Вы меня узнаете?
— Теперь узнаю! Верочка? Неужели и это ваше? — он указал на кудряшки.
— Наше! Мое и Борино. А папка наш, таким образом, уже дедушка. Он, конечно, вам не признался?
…Но дальше, дальше… Наше повествование подходит к концу, и нам не терпится скорее провести читателя по знакомым местам, где много лет назад развернулись столь странные события…
Машина прошла мимо разрезов молодого прииска, где шумели промывочные приборы и грохотали бульдозеры, и быстро побежала в гору вдоль знакомой долины, где когда-то разыгралась драма с полярными волками. Скоро она спустилась в глубокое ущелье и остановилась возле маленького домика, к двери которого была прибита дощечка:
«Регистратура курорта
«ГОРЯЧИЙ КЛЮЧ».
Здесь нельзя было не остановиться.
Девушка в белом халате деловито покрутила ручку телефона и сняла трубку:
— Второй? Проход свободен? По туннелю пускаю машину…
Над полукруглым отверстием пещеры вспыхнул зеленый огонек. Проезд открыт. Где-то там, в конце туннеля, в эту же секунду загорелся красный огонек: по проезду идет машина, путь занят!
Машина въехала в знаменитую пещеру. Как много здесь потрудились люди! Стены выровнены и скреплены бетоном. Пещера во многих местах спрямлена и расширена так, что по ней свободно проходит трактор. Гирлянда лампочек освещает путь. При быстром ходе машины очень заметен подъем. «ЗИМ», легко пофыркивая, несется вперед. Пассажиры молчат, подавленные впечатлениями этого подземного путешествия.
Последний поворот. Зеленый огонек светофора. Белое пятно дневного света. И вот они снова в кратере Эршота…
С верхней площадки перед пещерой хорошо виден весь западный кратер. Нетронутые зеленые леса. Пестрое разнотравье лугов. Блестящее озеро и неширокая речка, на глади которой играют солнечные блики. Лес тянется до высокой северной стены и уходит через узкий проход в восточную часть кратера.
— Что это? — спрашивает Сперанский, показывая на веселые домики и башню шахтного подъемника, возвышающиеся на берегу озера, там, где в свое время стоял его деревянный домик и серели стены, загона для мамонтов.
— Это? Алмазный рудник, обогатительная фабрика и здания опытной станции филиала Академии наук… Сейчас здесь заповедник. С того дня, как мы выбрались отсюда, в кратере не срублено ни одно дерево, не убито ни одно животное. Флора и фауна кратера находятся под охраной государства. Старшим егерем знаете кто? Наш уважаемый Николай Никанорович. Он так полюбил это место, что решил поселиться здесь навсегда. Его начальник… Да, кстати, вы ведь еще не знаете?..
— Чего я не знаю?
— Кто является руководителем заповедника. Ну-с, таковым является доктор сельхознаук Александр Алексеевич Орочко…
Они подъехали к конторе заповедника. Двухэтажное здание стояло на самом берегу озера. Сперанский как будто что-то искал глазами. Усков понял его и повел за собой. Позади конторы, в зелени кустов орешника, все еще стоял его домик. Цел! Он был заботливо окружен изгородью и остался таким же, каким его построил в свое время невольный узник кратера.
Не будем говорить о восторженной встрече старых друзей. Кто из них был более счастлив — агроном, проводник или академик, — сказать трудно… Вечером, за стаканом вина, у каждого нашлось о чем рассказать и что вспомнить.
— Позвольте, — вдруг забеспокоился Сперанский, — перед входом в пещеру я видел на дощечке слова «Курорт «Горячий ключ». Так, кажется? Где же он?
— Как где? А помните вашу баню? Ручеек из скалы? Так вот, бальнеологи нашли, что эта вода очень целебна. Мы здесь построили курортное здание, установили ванны. Теперь все горняки нашего треста, местные жители, рыбаки и охотники привозят сюда свои недуги и, должен вам сказать, уезжают без них. Так, Николай Никанорович?
— На себе испытал, Владимир Иванович!
— Ну, значит, и я своим здоровьем обязан целебной воде. Посчитайте: тридцать лет. А в каждом году пятьдесят две недели… Вряд ли найдется еще другой, кто принял бы за свою жизнь столько минеральных ванн…
— Завтра осмотрим курортные здания. Они в лесу, поближе к тому месту, откуда когда-то сочился газ.
— А как посевы. Александр Алексеевич?..
— Что ж посевы?! Здесь у нас совхоз. Заповедник и опытная станция занимаются не только «чистой» наукой. Мы выращиваем овощи, ягоды и даже разбили фруктовый сад. Это первый в мире сад на таких высоких широтах. Построили теплицы и парники на горячей воде источников и снабжаем свой курорт свежей зеленью.
— Перепадает и приискам, — вставил Усков. — Не скромничайте, Александр Алексеевич. Ели мы с вами в городе спелые помидоры, Владимир Иванович? Это отсюда, из кратера.
— Что же получается, товарищи? — Сперанский веселыми глазами осмотрел друзей. — Выходит, наш кратер не просто интереснейшая находка для науки, но и нечто большее: он стал крупным промышленным и культурным центром: дает алмазы, лечит людей, снабжает овощами огромный район…
На другой день все направились в санаторий. После его осмотра гости уселись в столовой. Через минуту из кухни вышел улыбающийся шеф-повар. Как только он увидел своих старых друзей, его рыжеватые усы сами собой победно взвились вверх, а на полном лице разлилась такая радость, какую можно видеть только у очень добрых и веселых людей с открытым сердцем.
— Лука Лукич! И вы здесь?! Дайте же я вас обниму, лихой казак!
Академик с чувством поцеловал Хватай-Муху в его рыжие веселые усы.
Шеф-повар смахнул рукой слезинку и убежал на кухню, не будучи в силах справиться с волнением. Скоро он вернулся с солидной суповой миской в руках:
— Спробуйте борщу, Владимир Иванович! Не знаю, чи он вкусный, а що горячий, то ручаюсь!
Ночью, когда тихое небо успокоенно замигало тысячами звезд и на всей нашей большой земле утихла дневная суета, Сперанский вышел на балкон и уселся в кресло.
Темная масса северной стены возвышалась перед ним. Ниже, в темноте, угадывались молчаливые леса, поблескивала вода в озере, покрытый бисером росы луг расстилался по берегам. Стояла полная тишина. Она так живо напомнила старику годы его трудного одиночества в кратере… Он прислушался. Ни звука кругом. Тени прошлого надвигались из леса. Тоскливо сжалось сердце. Так захотелось услышать низкий и мощный, как подземный гул, голос милого Ласа — верного друга на протяжении многих-многих лет. Увы! Доверчивые гиганты Ласковый и Дикий волею случая пришли в наш век из далекого прошлого и так же ушли. Их короткая жизнь тесно переплелась с жизнью человеческой, и память о верных друзьях осталась навсегда в сердце Сперанского.
Владимир Иванович закрыл глаза. Что-то соленое капнуло на его седые усы. Он встал, посмотрел еще раз на темный молчаливый лес и медленно пошел в комнату. Ночь неслышно шествовала по необъятным просторам Севера.
Кратер спал.
1955—1957.
Станица Динская,
Краснодарского края