… — Ночь застала меня на площадке около пещеры. Я хотел вернуться к Никите Петровичу. Но как? Над пещерой возвышалась отвесная гладкая стена.

А тут стало темнеть, повеяло холодом. И тишина. Ни звука, и не видно ничего. Только звезды в небе. Что делать?

Я решил развести огонь около входа в пещеру и поспать, а утром взяться за поиски выхода. Но спать я не мог.

Вдруг мне почудилось, что кто-то тяжело дышит совсем рядом. Я быстро вскочил и схватился за ружье. Костер мой еле тлел. Позади куста колыхалось что-то огромное и черное. Что это?! Зверь? Птица? Или мне только чудится? Стрелять? Я выхватил из костра тлеющую головешку и с силой швырнул ее в темноту. Пламя вспыхнуло, на миг осветило огромную косматую голову, блеснули белые бивни, раздался рев и тяжкий топот. Сердце у меня замерло. Бред? Но мне ясно виделась голова слона, в этом я мог бы присягнуть… Сон сняло как рукой. Весь дрожа, я сел у костра.

Прошел примерно час. Где-то далеко в лесу послышался раз или два голос какого-то сильного зверя, шум движения, крик птицы, но потом все стихло.

Я уже стал успокаиваться, как вдруг услышал быстрый бег, испуганный крик, и в освещенный круг моего костра влетел и тут же упал молодой горный баран. Словно пуля, за ним стремительно метнулся волк и, не обращая на меня внимания, стал его терзать. Тут же в грудь волку впилась моя картечь. Волк был убит. Баран тоже. Все кончилось в несколько секунд.

Подкрепившись жареным мясом, я уснул и проспал до самого утра. Утром я окончательно убедился, что нахожусь в западне. Долина была со всех сторон окружена отвесными и высокими стенами.

Еще два дня я бродил вдоль стен, ища какой-нибудь лаз. Я стрелял в воздух, полагая, что Иванов меня услышит, но понемногу стал понимать, что об этом больше и думать нечего. Я мысленно простился с моим другом и спутником. Выбрал небольшую пещеру в южной стене, метрах в трех над землей, соорудил легкую лесенку, натаскал дров и поселился в этом безопасном месте. Кстати, это мое первое жилище в дальнейшем оказало неоценимую услугу в приручении мамонтов; Именно с этого удобного возвышения гиганты привыкли брать заготовленную для них пищу и мало-помалу признали во мне своего хозяина.

Но об этом дальше.

Зиму до конца марта я провел в своей пещере, питался мясом и рыбой, которую ловил в ручье обыкновенной вершей из прутьев лозняка. Озера кишат здесь нежным хариусом и мальмой.

Во время охоты я хорошо познакомился с животным миром своих владений. О, это особый мир, странный и жестокий. В кратере в ту пору водились волки. Они пожирали очень много баранов и оленей. Кстати сказать, последних оленей они успели полностью уничтожить уже при мне…

— Вы волков стреляли, Владимир Иванович? — не удержался от вопроса Петя.

— Нет, мой друг, патроны надо беречь. Их у меня было мало. Наблюдая за жизнью животных в кратере, я убедился, что хоть волки сильны и ловки, но у них есть сильный и опасный враг, который ненавидит их неукротимой ненавистью, — это носорог. Как ни странно, но эти неуклюжие чудовища становятся удивительно ловки, когда дело касается охоты за волками. Целыми днями гонялись носороги за стаями этих хищников и, загнав их в какой-нибудь уголок между скалами, уничтожали с дикой злобой. Есть здесь и медведи. Я знаю до двух десятков. С ними у меня добрососедские отношения. В первые же дни я увидел баранов, зайцев и лисиц. Шныряли выдры и ежи. Тысячи уток, гусей и лебедей во время перелетов садились на нашем озере, многие из них прижились и даже перестали улетать на зиму.

Я принял от природы на сохранение четырех мамонтов. Два старых погибли естественной смертью через три года после моего прихода. Я нашел также двух волосатых носорогов, одного очень старого пещерного медведя и трех исполинских оленей. Это все, что я застал здесь из животного мира эпохи великого оледенения.

Не раз приходил мне на память образ бессмертного героя Дефо — Робинзона Крузо. Что ж, наши с ним судьбы во многом оказались сходны. Он тоже был отрезан от мира и предоставлен самому себе. Правда, Робинзону, по воле автора, как говорится, повезло. Он скоро нашел возле своего острова разбитый бурей корабль и снял оттуда множество необходимых ему вещей. У меня такого клада не оказалось. Все, что у меня было, — это двустволка, несколько патронов, топор, нож да еще немного семян разных овощей в вещевом мешке. Вот уж действительно, могу сказать, не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Не хотел я брать с собой эти семена. Зачем они нужны? И где это видано, чтобы человек, который бежит из ссылки и пускается за тысячи верст пешком через тайгу, да еще зимой, взял с собой хоть один золотник лишнего груза? Но на этом чертовом погосте, где мы пропадали с Ивановым, жил один старик, селекционер-самоучка. Изумительный был старик! Хоть он грамоту знал еле-еле, но в нем, несомненно, пропал большой ученый. Он, представьте, занялся разведением овощей на Дальнем Севере. Выписывали ему ссыльные семена из Петербурга, а он возился, скрещивал их, закалял всячески и в конце концов вывел морозоустойчивые сорта почти всех наших овощей. Вы подумайте только: в здешних местах — и вдруг капуста, морковь, редька и все такое прочее. Вот я и взял у него не меньше фунта разных семян да еще и ячменя, чтобы каким-нибудь способом обратить на старика внимание наших ученых. Тяжело было носить весь мой вьюк, я много повыбрасывал и чуть было не выбросил семена. Да все рука не подымалась. Зато как же они мне пригодились, когда я попал сюда! Но давайте по порядку!

Шли дни и месяцы. На стене пещеры росло число зарубок — мой календарь. Нужно было построить дом и создать огород: приближалась весна. И тут-то мне пришло в голову использовать мамонтов. Эти чудовищные животные от природы наделены наблюдательностью и умом. Мамонты целыми часами стояли у речки и грелись на весеннем солнце, играли, обдавая друг друга потоками холодной воды. Купание, даже в холодное время, было их любимым занятием. Они никогда не расставались, всегда ходили группой, а когда старики почувствовали близость смерти, то вся семья удалилась в восточную часть кратера, туда, где лежали кости их предков. Один из стариков, шатаясь, дошел до края осыпи, ноги его подкосились, он повалился на колени, потом на бок. Через неделю умер второй. Молодые мамонты восприняли смерть родителей как самое большое горе, не отходили от мертвых чуть ли не десять дней, ревели, перестали есть и всё топтались вокруг мертвых туш, как бы уговаривая встать… А потом, рассвирепев, кинулись в лес, стали ломать и топтать деревья, кидать камни, пни, словно решили утопить в этом неистовстве свое горе.

Мало-помалу я изучил их повадки и составил план приручения. Мамонты часто видели меня, но считали, видно, мелким, не стоящим внимания животным, хотя история с головешкой долго еще заставляла их обходить мой костер.

Началась наша дружба с того дня, когда в кратере разразилась буря. Собственно, настоящая буря бушевала где-то за пределами кратера, но досталось и нам. Почти неделю валил густой снег, покрыл луга, леса. Бараны и олени сумели приспособиться скорее других: они стали разгребать снег и довольно быстро находили себе пищу. Медведи завалились спать. А мамонтам пришлось туго. Я уже знал, что они с величайшей охотой едят тростник и камыш. Но мелкие болота завалило снегом, а в глубокие топи вдоль озера они ходить опасались. Я сделал небольшой плот из десятка бревен, пробрался к заросшему острову на озере, нарезал огромный сноп зеленого камыша и доставил его к своей пещере. Мамонты увидели камыш издалека и пришли. Они не заставили себя упрашивать… Разрешив им немного поесть, я постепенно стал отодвигать сноп от края уступа всё дальше и дальше. Мамонты не уходили, топтались на месте и всё поглядывали на меня и пошевеливали хоботами. После нескольких дней тренировки я стал осторожно выдавать им сочный тростник из рук и скоро так приучил их к организованной кормежке, что они стали ходить за мной по пятам, как собаки. Даже когда растаял снег, они продолжали ходить за мной, а я не скупился на подачки. Вскоре я осмелел и рискнул погладить рукой их шершавые хоботы. Они тоже осмелели и обнюхали меня. Видимо, я им понравился. По крайней мере, тот, которого я впоследствии назвал Ласом, довольно чувствительно пошлепал меня по спине хоботом, обвил и немного приподнял над землей. Я очень боялся, как бы ему не вздумалось поиграть со мной, как с мячом. Но все обошлось хорошо. Немного позже мне было позволено взбираться на косматую спину Ласа, ездить на нем и в качестве платы за это удовольствие почесывать у него за ушами. Между прочим, сойки нисколько не боятся этих могучих животных и спокойно трещат по целым дням, сидя у них на спинах, что-то выискивая там и копаясь. И похоже, что великанам это доставляет удовольствие. В общем, менее чем через месяц они уже таскали мне бревна и камни. Я сложил домик и сделал ограду.

Да, пришлось сделать ограду. Вы видели — трехметровый забор из каменных глыб. Что ж прикажете делать, я был вынужден обнести огород. А все из-за носорогов. Вы видели молодых поросят, когда их выпускают на улицу? Вот так примерно вели себя эти пятитонные звери. Страшно неуравновешенные характеры! Настоящие допотопные дикари. До поры до времени мы жили, соблюдая строгий нейтралитет. Я с мамонтами на одной стороне, пара носорогов — на другой. Мы не встречались. Но, как я уже сказал, до поры до времени.

Когда я выбрал хорошую полянку около дома и с большим трудом разделал землю, то на второй же день нашел свой огород совершенно изрытым и затоптанным.

Носороги! Что их привлекло на взрытую почву — не знаю. Хорошо, что первый набег они сделали до посева, и мои драгоценные семена пока остались целы. Но как быть дальше? У меня было слишком мало семян, рисковать ими я не мог. Вот и пришлось подумать об ограде.

Обыкновенного забора было бы мало. Что носорогу забор? Для начала я решил пожертвовать одним патроном.

Вы видели это чудовище? Да, я забыл… Конечно, видели… Косматая кожа в три сантиметра толщины. Что ей картечь? Комариный укол… Нужно бить только в глаз или в пасть. А для этого надо подойти почти вплотную. Практически это равно покушению на самоубийство.

Я засел за камнями и стал ждать гостей. Они пришли с противным хрюканьем. Вот один из них на какую-то секунду замер на месте. Я выстрелил в упор и не промахнулся. Зверь рухнул, обливаясь кровью. Картечь прошла через пасть и застряла в голове. Второй носорог, испуганный выстрелом, кинулся прочь, и с тех пор вот уже сколько лет не приходит сюда и не попадается мне на глаза.

Однако вернемся назад. Скоро мой дом был готов. Это как бы моя «дача», хотя я и живу в ней реже, чем в пещере. Как видите, он неказист, но в нем сухо, тепло и, с моей точки зрения, даже уютно…

Пищу я первое время добывал себе с помощью ружья. Баранов было так много, что охота на них не составляла особого труда. Однако надо было подумать и о другом способе ловли, без ружья: кончились патроны.

Я начал делать загон. Топор и нож у меня были. Первый частокол в два метра высотой оказался недостаточно высоким, животные легко перепрыгивали через него. Пришлось поднять высоту до трех метров. Менее чем через два месяца у меня оказался прекрасный крааль, с двух сторон обнесенный частоколом, а с двух — уступом стены.

В конце первой зимы, как я уже говорил, выпало очень много снега, и животным приходилось нелегко. Я превратился в заправского косаря. С ножом, который заменял мне косу, и с снопом осоки я ходил от больших болотных зарослей до крааля, стараясь сделать этот уголок местом постоянной кормежки баранов. Они приходили в загон с большой осторожностью, но все же приходили. В один прекрасный день я закрыл за забором шестнадцать баранов. Теперь я уже появлялся перед ними открыто, разбрасывал по снегу траву и наблюдал, как мои питомцы кормились. Чтобы накормить такую ораву, приходилось работать от зари до зари. Через несколько дней я выпустил стадо, оставив себе только несколько молодых барашков и ягнят. Больше мне охотиться не надо было. Не только мясо, но впоследствии и овечье молоко и сыр стали для меня повседневной пищей.

Итак, с голода я умереть не мог. У меня был очаг, теплая, удобная пещера и бревенчатый дом, в котором мы сейчас находимся, загон для моих мамонтов, крааль для баранов и даже огород, засеянный в первую же весну капустой, морковью, свеклой и редькой. Сейчас он, конечно, разросся, но в первый год это был совсем маленький кусочек возделанной земли. Мой враг — носорог до самой своей гибели старался не показываться в этой части кратера, а с волками удалось покончить, заманивая их в ловушки-ямы, куда я клал приманку. Существование, таким образом, наладилось…

Я понимаю, — внезапно сам себя перебил Сперанский, увидев порывистое движение Бориса, — вы хотите спросить, каково было мое душевное состояние, питал ли я все-таки надежду на освобождение, впадал в отчаяние или просто примирился со своей судьбой и жил, как жилось и пока жилось, лишь бы не умереть? Так? Вы это хотели спросить?

— Да, — признался Борис, до крайности удивленный тем, что этот человек, проживший половину своей долгой жизни в одиночестве, без общения с людьми, сохранил живость ума и угадывал его мысли. — Да, именно это я хотел бы знать.

Сперанский ответил после небольшой паузы.

— Тридцать лет, — сказал он, — долгий срок. Хватило у меня времени и на надежду, и на отчаяние. И это хорошо, что они чередовались. Согласитесь, надеяться я мог только на чудо. А это было бы глупо. Отчаяние? Конечно, были минуты отчаяния. Ведь я оставил дома двух маленьких детей, науку, а тут еще я узнал, что в России революция… Легко, думаете, было сидеть годами на этом лоне природы и знать, что никогда не увидишь того, что тебе дорого, ради чего ты жил?! Конечно, были периоды отчаяния. Но, видимо, оно не было слишком сильно, иначе вы не застали бы меня живым… Значит, я примирился? Только не это! Примирение человека с несчастьем я считаю унизительным и гнусным. На это я не способен. Я революционер, большевик, и я человек науки. Я работал! Мои записи будут вкладом в науку. Я работал для человечества! Именно это сознание позволяло превозмогать отчаяние, которое охватывало меня иногда, в минуты слабости. И это же сознание придавало другой характер моей надежде. Я не рассчитывал на чудо, которое спасет меня лично, но я был уверен, что раньше или позже, пусть через сто лет, но люди придут сюда, в этот кратер, найдут мои записи, прочитают — и, таким образом, мой труд послужит свободной России. Вот вам ответ на ваши вопросы, молодой мой друг!..

— Позвольте пожать вашу руку, — негромко попросил Борис.

Все потянулись к старику.

И на этом его рассказ кончился. Было уже поздно.