— Фрау Ларсон, я приехал за вами! — В дверях стоял Дойблер.

На его холеном лице застыла улыбка. На нем была шинель с меховым воротником и военная фуражка с теплыми клапанами.

— Оденьтесь потеплее. Сегодня холодно.

— Куда вы собираетесь меня везти, оберштурмфюрер? — Чувство тревоги снова кольнуло ее.

— Мы едем в Ростов и разыщем вашу дочь.

— Ростов уже взяли?

— Наступление началось, и исход его не вызывает сомнений. Большевики уже смазывают пятки.

— А откуда вы это знаете?

— Фрау Ларсон. — Дойблер развел руками и произнес это таким тоном, будто снова говорил с несмышленым ребенком. — Я ведь офицер Службы Безопасности и занимаюсь не только контрразведкой, но и разведкой.

— Как скоро мы поедем? — спросила Ларсон.

— Сейчас же, сию минуту. Машина внизу. Боюсь, как бы мы с вами не опоздали к началу первого акта.

— Я сейчас спущусь, оберштурмфюрер. Один момент.

— Я жду вас. — Дойблер вышел. Астрид выглянула в окно. У подъезда стояла «опель-олимпия».

Какая заботливость. Нет, он все еще не доверяет ей!

В Ростове ли Олечка? Как она соскучилась по ней! Какая ужасная вещь — война! Человек должен подавлять естественные свои чувства, желания! Вот она не должна желать встречи с дочерью. Если Оленьку с Марией Пелагеевной не эвакуировали, если они в Ростове, как это усложнит всю ее жизнь! Быть во вражеском стане одной, отвечать за себя или постоянно думать еще и о дочери!

Дойблер нетерпеливо прохаживался возле машины.

Ларсон надела пальто, вязаную шапочку.

— Я не очень долго?

— Садитесь! Занавес могут поднять без нас, а этого мне не хотелось бы.

Накануне выпал небольшой снег. Но ветер согнал его с грейдера. «Опель» шел с приличной скоростью по наезженному грейдеру.

— Мы построим здесь настоящие дороги, — сказал Дойблер. — Удивительно, что русские не понимали: без дорог не может жить ни одна цивилизованная нация.

— Но ведь Россия — дикая страна, — подыгрывая эсэсовцу, сказала Астрид.

— Конечно, в каком-то смысле — дикая. Но сколько они понастроили заводов! Я был в Днепропетровске, в Запорожье, в Мариуполе. И эти заводы не уступают немецким. Но их жилища! Без туалетов и ванных. Их одежда! Они не умеют даже обращаться как следует с вилкой и ножом.

— Конечно, умение обращаться с вилкой и ножом — это признак цивилизованной нации.

— Не иронизируйте, фрау Ларсон. Вот вы прожили в России много лет. Что вы можете сказать о русских?

— Эти люди одержимы идеей.

— Я далек от того, чтобы недооценивать роль идей. Идеи фюрера, например, возродили Германию. Немцы вновь почувствовали себя великой нацией, ответственной за Судьбы всего мира. Идеи же русского социализма мне кажутся смехотворными. «Жить для дальних», — так, кажется, писал их первый вождь Ленин. Все народы равны! Мыслить так, значит, не знать человека, его устремлений, его психологию. Вот ты, Пауль, — обратился Дойблер к шоферу. — Пошел бы ты воевать, чтобы освободить, к примеру, негров или арабов Африки?

— На кой мне негры и арабы? А вот арабочки есть очень аппетитные. Когда я был в африканском корпусе, то сам мог убедиться в этом.

— Вот вам нормальное, если хотите, здоровое чувство здорового мужчины. Любовь и голод правят миром. Эти слова придуманы не мной. Так было во все времена. Племя в доисторическую эпоху и так называемые цивилизованные общества живут по одним и тем же законам. В минувшую войну Германия была разграблена Англией, Францией, Америкой. Теперь настала наша очередь не только пустить им кровь, но и потрясти мошну.

— Но ведь Россия не грабила Германию.

— Вы читали роман Ганса Гримма «Народ без жизненного пространства»?

— Я слышала об этом романе, но не читала.

— Его персонажи Мельзенау и Корнелиус Фриботт живут в маленькой лесной деревушке. Это трудолюбивые крестьяне, но они ничего не могут поделать со своей бедностью — у них всего-навсего по клочку земли. Готсбюрен, где они живут, забытый богом уголок. Вот в таком же положении после войны оказалась вся немецкая нация. Наш народ был лишен жизненного пространства. Теперь оно у него есть. Идеи фюрера непобедимы потому, что они опираются не на прекраснодушные мечтания, свойственные русскому социализму, а на мысли, чувства, я бы даже сказал, вековые инстинкты, заложенные в самой человеческой природе.

— Не кажется ли вам, Дойблер, что вы упрощаете человека?

— Нисколько. Через мои руки прошло много человеческого материала. Задумайтесь, фрау Ларсон, над таким фактом. Поверженная, униженная, разграбленная репарациями Германия, пораженная к тому же экономическим кризисом, вдруг, подобно птице Феникс, восстала из пепла и стала в короткий срок сильнейшей державой не только Европы, но и мира. Что произошло? Чудо? Никакого чуда нет! Просто фюрер, этот великий знаток человеческой природы, сказал каждому немцу: для начала я дам тебе работу и кусок хлеба. Потом ты получишь кусок хлеба с маслом! Квартиру! Фольксваген! Потом ты станешь Господином! Немец не будет заниматься черной работой. За него это будут делать недочеловеки, люди низших рас. Лучшие качества немецкого народа — дисциплинированность, организованность, умение хозяйствовать в третьем рейхе проявятся в полной мере. Какие простые, доступные каждому слова! Это не большевистские сумасбродные идеи о всеобщем братстве, о классовой борьбе и другой чепухе. Идеи большевизма построены на песке, идеи фюрера — на гранитном основании.

— Вы почти убедили меня, — сказала Астрид.

— Почти? — удивился Дойблер.

— Да, почти. Вы говорите, что идеи русских построены на песке. Но ни одна страна не оказывала вам такого сопротивления, как советская Россия.

— В этом нет ничего удивительного: за спиной русских солдат стоят комиссары с пулеметами.

— Не думаю, господин Дойблер, чтобы вы всерьез так думали. Я жила здесь, видела, как русские строили. Сталин не обещал им ни собственного домика, ни «фольксвагена». Не обещал он им и того, что русский станет господином над другими народами. Напротив, русские — эта самая большая и господствующая в старой России нация — помогали другим, угнетенным при царизме народам подняться до их уровня.

— Да вы настоящий большевистский агитатор! — воскликнул эсэсовец.

Астрид усмехнулась:

— Нет, господин Дойблер. Русские агитаторы совсем на меня не похожи. Я просто «специалист по русским делам», как вы меня называете. Задумайтесь над историей христианства, — продолжала Астрид. — «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего…» Ни «фольксвагена», ни домика… а идеи христианства существуют две тысячи лет.

— Ну, хорошо, фрау Ларсон. Допустим, в чем-то вы правы. Но ведь большевики не признают и бога. Не признают религии. Ни домика, ни «фольксвагена», ни бога, ни религии! На чем же держится их власть?

— У них своя религия, которую нам трудно понять.

Впереди на дороге показался пост фельджандармерии. Фельдфебель с подковообразной бляхой на груди поднял жезл с маленьким кругом на конце, в центре которого была буква «Н».

Узнав Дойблера, фельдфебель в нацистском приветствии выбросил руку.

— Дальше нельзя, оберштурмфюрер! Опасно. Наши войска еще не вошли в город.

Дойблер вылез из кабины размять ноги. Следом за ним выбралась Астрид. Со стороны Ростова слышалась канонада.

— Что ж, придется подождать, — сказал Дойблер. — По крайней мере, мы не опоздали.

Вскоре к контрольно-пропускному пункту подошел бронетранспортер. В нем сидели люди Дойблера, эсэсовцы из Службы Безопасности.

Оберштурмфюрер направился к бронетранспортеру. Из него выпрыгнул младший офицер. Дойблер о чем-то с ним поговорил. Вернувшись, сказал Астрид:

— Забирайтесь в машину. Простудитесь. Можете прилечь на заднем сиденье. Как только наши войска войдут в город, нам сообщат по рации.

Шофер Дойблера Пауль достал термос, развернул пакет с бутербродами.

— Хотите перекусить, фрау?

Он налил ей в бумажный стаканчик кофе и протянул бутерброд — два тоненьких ломтика хлеба с куриным паштетом.

Ларсон поблагодарила.

— Может, выпьете шнапса? — предложил Пауль.

— После шнапса захочется спать.

— Ну и поспите. Неизвестно, когда мы двинемся и будем ли спать сегодня ночью?

После спиртного действительно стало клонить ко сну. Ларсон, подняв воротник, согревшись, задремала.

— Ауфштеен!

Было совсем темно. Дойблер открыл дверцу, намереваясь сесть. Астрид поднялась, освобождая место эсэсовцу.

— Поехали, — сказал он Паулю.

Над Ростовом стояло зарево. Местами оно было ярко-багровым.

С зажженными фарами впереди пошел бронетранспортер, а уже за ним — «опель-олимпия».

Со стороны Таганрогского шоссе они въехали в город. Дома по обеим сторонам горели. Особенно сильно горело большое здание на Буденновском проспекте. Это была обувная фабрика имени Микояна.

— Как нам проехать к управлению НКВД? — спросил Дойблер. — Я, надеюсь, вы знаете, где оно находится?

— Конечно. Ведь именно туда я ходила отмечаться каждую неделю.

Перед улицей Энгельса Ларсон сказала, что нужно повернуть направо. Шофер просигналил светом бронетранспортеру. Тот остановился. Легковая машина объехала его и теперь шла впереди.

— Это здесь, — сказала Астрид.

У здания управления, на углу Халтуринского и Энгельса, они остановились…

Дойблер вылез из машины и сделал знак рукой. Из бронетранспортера выскочило шестеро эсэсовцев. По приказанию Дойблера они стали у входов в областное управление НКВД и в областное управление милиции.

— Теперь, покажите, как проехать к областному и городскому партийным комитетам.

У обкома и горкома Дойблер также выставил часовых. Его люди взяли под охрану также здания штаба Северо-Кавказского военного округа и банка.

— Теперь, когда со служебными делами покончили, можно заняться и личными. Едем к вам. Надеюсь, с вашей дочерью все в порядке.

Они выехали на Пушкинскую. Несколько домов здесь тоже дымилось.

Дом, где жила Ларсон, был темным и казался всеми покинутым.

— Я провожу вас, — сказал Дойблер.

Они поднялись на второй этаж. Звонок, конечно, не работал. Астрид постучала в дверь. Никто не отозвался. Тогда она открыла дверь своим ключом. Дойблер зажег фонарик. В квартире было тихо.

Ларсон почувствовала, что ее трясет, как от озноба. Она быстро прошла в детскую. Следом за ней поспешил Дойблер. В детской — никого. Кроватка не разобрана. Она опустилась на стул и заплакала.

Дойблер прошелся по квартире, освещая путь фонариком.

Вернулся и протянул Астрид записку.

— Это я нашел на столе.

Ларсон сразу узнала почерк Марии Пелагеевны.

«Дорогая Астрочка.

Мы с Оленькой уехали в Новосибирск, к моим родственникам. Ждали тебя ждали, а тебя все нету. Я Оленьку успокаивала, а сама по ночам плачу. Что с тобой случилось?

Каждый день бога молю, чтобы отвел от тебя напасти. Даст бог свидимся. А за Оленьку не беспокойся. Сама не съем, ей последний кусок отдам. Храни тебя господь.

— Дочь жива?

— Да, она жива, но в Новосибирске. — Астрид снова заплакала. Она плакала оттого, что знала: не скоро увидит Оленьку. Но это были и слезы облегчения. Оленька в безопасности. И еще одна мысль: товарищи не забыли о ее дочери, о ее семье. Это они, только они! Мария Пелагеевна сама бы не уехала.

— Зачем домработница потащила вашу дочь в Сибирь? — спросил Дойблер, и в его вопросе Ларсон почувствовала не просто любопытство.

— А что ей оставалось? Я не вернулась. Возможно, погибла. Она старый, больной человек. Работать не может. А там у нее родственники, там ей не дадут пропасть.

— В Сибирь мы не пойдем, — сказал Дойблер. — Ее возьмут японцы.

— Сибирь займут японцы? — удивилась Ларсон.

— Ну, не думаете же вы, что эти земли останутся бесхозными или на них сохранится большевистский режим?

Астрид промолчала.

— Я покину вас, фрау Ларсон. Меня ждет работа. Надеюсь, вы вернетесь в Таганрог. Майор Нейман будет очень огорчен, если вы не вернетесь. Но я не настаиваю. Хотите, я подыщу вам работу в Ростове.

— Нет, лучше. Таганрог, — поспешно проговорила Астрид. — Здесь все мне будет напоминать о дочери.

— Хорошо, фрау Ларсон. Упакуйте вещи и ждите. Я пришлю за вами через два дня машину. Вас это устраивает?

— Конечно, господин Дойблер. Вы очень любезны.

Когда эсэсовец ушел, Астрид нашла спички. Зажгла керосиновую лампу. Разделась.

Квартира изрядно выстыла. Астрид почувствовала, что смертельно устала.

С улицы послышались выстрелы. Но вскоре все стихло, если не считать рокота моторов: немецкие механизированные войска входили в горящий город.

Утром от соседей Астрид узнала, что Мария Пелагеевна уехала из Ростова две недели назад. За ними приехал грузовик. Два железнодорожника помогли погрузить вещи. Мария Пелагеевна наказала соседям передать на словах примерно то же самое, что написала в записке.

Через два дня за Астрид приехал грузовик. Она заперла свою ростовскую квартиру. Сначала хотела оставить записку соседям — на случай, если кто-нибудь ее будет спрашивать. Но потом передумала, не оставила. Это спасло ей жизнь.

— Я думал, вы уже не вернетесь! — Урбан был первым, кого она увидела в хозяйственном отделе.

— И вы, конечно, огорчились: не с кого писать портрет?

— Мне вас просто не хватало. Вы привезли дочь?

— Нет. — У Астрид чуть не сорвалось — «к счастью». — Ее увезли в Сибирь.

— В Сибирь?

— Почему вас, немцев, так пугает Сибирь. Я уже говорила вам, что жила там несколько лет. Это совсем неплохое место.

— Да, вы говорили, но ведь царь ссылал неблагонадежных именно в Сибирь.

— Царь ссылал их также на Кавказ. А вы теперь мечтаете захватить Кавказ.

— Я не мечтаю об этом, фрау Ларсон.

— А о чем же вы мечтаете?

— Ни о чем. Мечтания — удел юности, а мне уже, увы, за сорок…

— Но ведь фюреру тоже за сорок, а у него столько мечтаний.

— Может, мы не будем говорить о фюрере?

— О чем тогда мы будем говорить?

— Хотя бы о нас с вами.

— Матиас, — впервые Астрид назвала Урбана по имени. — Похоже, вы начинаете волочиться за мной. Мне это не нравится.

— Я вас обидел? Простите. Я не хотел этого.

— Вы меня не обидели. Просто я принадлежу к той категории женщин, которые не склонны к легким флиртам.

— К сожалению, вы неверно толкуете мои слова и поступки. — Урбан явно огорчился.

— Вы не передумали писать мой портрет? — спросила Астрид.

— Конечно, нет.

— Тогда мы можем начать завтра вечером.

На другой день вечером раздался стук в дверь. Это был Урбан. Астрид сварила кофе.

— Опять ко мне пришел этот русский — Мо-на-ков, — по слогам произнес Матиас. — Он просит, чтобы мы наградили его за то, что он не взорвал мельницу и сохранил ее для немецкой армии. Право, не знаю, что с ним делать?

— Он действительно сохранил мельницу?

— Мельница цела — это факт. Но его ли это заслуга?

— Он занимал какой-нибудь важный пост на мельнице?

— Да. Был главным инженером. И якобы ему перед отступлением большевики поручили взорвать мельницу.

— Пришлите его завтра ко мне. Я поговорю с ним, а тогда, возможно, смогу вам дать совет.

— Спасибо, фрау Ларсон.

— Называйте меня Астрид, — предложила Ларсон.

— Когда я впервые услышал о вас от Неймана, то про себя сразу назвал вас не по фамилии, а по имени. Астер по латыни — звезда.

— По-русски меня называли Астрой. Астра — это цветок. Он похож на звезду. Его лепестки, как лучи. А ласково меня называли Астрочка.

— Можно я буду называть вас  А с т р о ш к а? — попросил Урбан.

— Не будем спешить, Матиас. Называйте меня пока Астрид.

Они разговаривали, а Урбан в это время делал карандашные наброски.

— Можно я посмотрю? — Ларсон наклонилась.

— Нет-нет! — Урбан прикрыл рукой рисунок. — Черновая работа — это как утренний туалет: пока не приведешь себя в порядок, никому показываться нельзя. Я никак не могу «схватить» вашу душу, — пожаловался Матиас.

— Душу?

— Ну, конечно, ведь главное в искусстве — душа.

— А когда вы рисуете цветок, лес, море?

— В каждом предмете есть душа.

— Я не раз ловила себя на мысли о том, что одна картина меня волнует, а другая — нет.

— Вот это и есть — душа. Это приложимо к любому виду искусства: слово мертво, если в него не вложена душа. Скульптура — кусок мрамора или глины, если в ней нет души. Искусство от суррогата отличается тем же, чем труп от живого человека.

— Это зависит от таланта художника, от дара божьего?

— Без божьего дара не может родиться ничто живое.

— Согласна с вами. Но ведь бывает и так, что одна картина художника волнует, а другая нет. Хотя обе они выполнены одной и той же рукой. Значит ли это, что божья искра, вдохновение гаснут в душе художника и он в это время глух. Не слышит, не может постичь душу, как вы говорите, другого человека или предмета?

— Вы очень точно выразили то, что я смутно чувствовал. Возьмите, к примеру, мастеров барбизонской школы. «Пейзаж с мельницей» Жоржа Мишеля или «Бурю на море» Теодора Гюдена. В этих полотнах есть душа. А вот «Берег Нила» Проспера Мерилья слишком «красив». Хотя в этой работе есть прекрасная деталь — небо, как бы потрескавшееся от жары. Но фигуры людей, животных — все статично, мертво.

— А вам нравится Дюпре?

— Дюпре великолепен.

— Как удивительно он может передать сочность трав, влажность воздуха, игру света. А вы и график и живописец? — спросила Ларсон. — Послушайте, Матиас, почему вы забросили искусство? Я чувствую по вашим словам, что это главное дело вашей жизни? Понимаю, сейчас война. Но ведь вы оставили искусство задолго до войны. Да и на войне вы могли бы кое-что делать.

— Что? Героический кич? — зло сказал Урбан.

— Почему же только кич?

— Оставим этот разговор, Астрид.

— Ну, если вам он неприятен.

— Не то что неприятен. Он для меня болезнен.

Оба замолчали. Астрид думала о Матиасе, о его прошлом, скрытом пока от нее.

— Вы видели когда-нибудь работы Отто Дикса, Ханса Грундинга? — спросил Матиас.

— Я помню «Окоп» Дикса, «Видение горящего города», «Животные и люди» Грундинга.

— А Оскар Кокошка — это имя вам что-нибудь говорит?

— Конечно. Его портрет художника великолепен.

— Оскар был моим другом.

— Был?

— Нет, он остается им и сейчас. Правда, нас разделяет пропасть, и я не уверен, что он тоже считает меня сегодня своим другом.

— Кокошка, кажется, австриец?

— Да, он родился в Австрии.

— Но, насколько я помню, он значительно старше вас.

— Да, конечно. И поэтому точнее было бы говорить, что он мой учитель.

— Вы поддерживаете с ним контакты?

— Нет. Кокошка уехал в Англию еще до начала войны.

— А где сейчас Грундинг?

— И Ханс и Леа были арестованы.

— А вы?

— Вы хотите спросить, был ли я арестован, если имел таких друзей? Нет, я не был арестован. Но после моей выставки в Дрездене в тридцать пятом году ко мне пришел некто Гайслер из тайной полиции. С ним еще один, фамилию которого я не запомнил. Они стали рыться в моей мастерской. Гайслер сказал напарнику: «Какой ерундой занимаются эти художники. Зачем?» В книжном шкафу стояла книга Шпенглера «Закат Европы», Гайслер выхватил ее и стал размахивать ею перед моим носом. Этот тупица кричал мне, как я смею держать у себя марксистскую литературу? Гайслера мы, художники, хорошо знали. О нем можно сказать словами Луи Фюрнберга:

Я позвонил Апфельбауму. Он возглавлял имперскую палату искусств. Апфельбаум объяснил Гайслеру, кто такой Шпенглер, и чины тайной полиции удалились. Вскоре в «Фёлкишер беобахтер» появилась статья, где манера, в которой я работал, была названа вырождающимся искусством. А по-другому я писать не хотел. Апфельбаум и Киш пытались уговорить меня работать в стиле, который стал популярен. Я ответил отказом. Я понимал, что больше моих выставок не будет. Пытался работать для себя. Но понял, что и этого тоже делать не могу. У Ницше есть интересная мысль: искусство, стремящееся достичь только личного очищения, подобно путнику, карабкающемуся по скалам в заоблачные выси. Чем выше ты поднимаешься, тем меньше слышишь голоса людей, остающихся внизу. А в этих голосах и боль, и радость, и горе, и призывы о помощи. Когда ты достигаешь вершины, наступает полное безмолвие. Вспомнив эти слова, я дал себе клятву, что с искусством для меня покончено.

— И чем же вы занимались потом?

— Я покинул Дрезден. Вернулся к родителям. У отца конный завод. Я стал у него чем-то вроде управляющего. Потом меня призвали в армию.

— А ваша жена?

— Она осталась в Дрездене. Деревня была не для нее. Когда я был художником, к тому же почти что знаменитым, это ей льстило. Сама она играла в одном из театров. Актрисой была посредственной. Главным для нее был мир богемы, с которым она не пожелала расстаться.

— Может, вы судите ее слишком строго?

— Я не сужу ее. Я говорю то, что есть.

— Уже поздно. И вы устали, — сказала Астрид.

— Я не устал. Но уже действительно поздно. Можно я завтра приду?

— Приходите.

Но на следующий день Урбан не смог прийти, и на следующий день они не увиделись.

Вскоре после того, как Ларсон явилась на службу, в ее комнату вошел майор Нейман и сказал, чтобы она немедленно начала упаковывать документы.

— Русские взяли Ростов, — сообщил он. — Хозяйственный отдел получил приказ переехать в Мариуполь.

Все здание охватила лихорадочная суета. К подъезду то и дело подъезжали грузовики, и команды отдела стали грузить на них свое имущество.

Над городом пронеслись три краснозвездных истребителя. Застучали многоствольные немецкие зенитные орудия. Маленькие облачка взрывов взрыхлили небо.

С таганрогского аэродрома поднялись «мессершмитты». Под завывание авиационных моторов Ларсон, Нейман и еще несколько человек из команды № 1 забрались в грузовик.

Нейман и Ларсон сели в кабину. Взревел дизельный двигатель. Машина, развернувшись, помчалась в сторону Поляковки.

По дороге они обгоняли подводы, тоже груженные разным имуществом, — из города бежали полицаи, работники бургомистерства. На одной из повозок Астрид увидела старушек-домовладелиц. Старушкам, надо полагать, пришлось проявить изрядную прыть, чтобы достать в такое время повозку и лошадь.

Их грузовик обогнал выкрашенный в маскировочный цвет опель. Ларсон узнала машину Дойблера.

Нейман опустил стекло, прислушался.

— Что? — спросила Ларсон.

— Кажется, канонада.

Действительно, где-то далеко погромыхивало.

Снова загудели самолеты. Раздались взрывы бомб. Впереди взмыли два огромных земляных фонтана. Шофер резко затормозил. Нейман, шофер, а за ними и Ларсон выскочили из кабины. Нейман схватил Астрид за руку и потащил в воронку у дороги. Она скатилась вниз на рыхлую землю, пропахшую порохом.

Появились немецкие истребители. Завязался воздушный бой. Русские бомбардировщики, отбомбившись, разворачивались и уходили в сторону Ростова.

* * *

В Мариуполе несколько дней ушло на то, чтобы найти помещение для отдела, разместить команды, найти жилье для себя.

Но не успели они как следует обосноваться, как поступил новый приказ — вернуться в Таганрог. Правда, не все команды отдела должны были вернуться в Таганрог. Команды № 2 и № 3 оставались пока в Мариуполе. Нейман тоже с ними оставался.

Хотя фронт, казалось, стабилизировался на реке Миус и на Самбекских высотах, однако немецкое командование решило часть тыловых служб оставить пока в Мариуполе.

Освобождение Ростова Красной Армией вызвало много разговоров среди офицеров отдела. Ростов был первым крупным городом, который германская армия оставила под натиском русских.

Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Рунштедт — покоритель Польши и Франции — был смещен с поста. На его место назначили фельдмаршала Рейхенау, известного своей особой приверженностью Гитлеру.

Гнев Гитлера обрушился также на генерала Клейста.

Все эти новости оживленно обсуждались в отделе.

Нейман сначала хотел было, чтобы Ларсон осталась с ним в Мариуполе. Но Астрид удалось убедить майора в том, что она будет полезнее в Таганроге. Нейман посылал в Таганрог своего заместителя, который только что прибыл на Восточный фронт и совершенно не знал обстановки. Урбан тоже просил Неймана отпустить Ларсон. «Без фрау Ларсон нам просто не обойтись». Их неожиданно поддержал доктор Оберлендер. Это все решило: Ларсон выехала с тремя командами хозяйственного отдела в Таганрог.

Новый начальник Ларсон гауптман Макс Леман был шестидесятидвухлетним добровольцем. Его возраст не подлежал мобилизации.

Леман представлял свой поступок как высокий патриотический порыв. Он любил с подробностями рассказывать, как ходил по инстанциям и, наконец, дошел до самых высоких. При этом престарелый гауптман намекал, что дошел чуть ли не до самого фюрера. «Наконец бездушные чиновники поняли, что ариец не имеет возраста, когда речь идет о службе фатерлянду. И вот я — здесь!..»

Хотя шестидесятидвухлетний вояка старался молодиться, подкрашивал волосы и, как казалось Астрид, даже румянил щеки, вид у него был потрепанный. Ему можно было дать даже больше, чем было на самом деле. Цвет лица свидетельствовал о нездоровых желудке и печени.

Мало-помалу Ларсон становились понятными истинные мотивы, заставившие шестидесятидвухлетнего «добровольца» отправиться на Восточный фронт.

У Лемана был небольшой кирпичный завод. После начала войны его закрыли, как и многие другие мелкие предприятия, не работающие на войну. Часть рабочих призвали в армию, других по распоряжению «Трудового фронта» направили на военные заводы. Леман остался не у дел. Проводить все дни и ночи со сварливой женой — скучно. Кроме несносного характера, супруга страдала еще дикой ревностью. Каждая поездка Лемана в Берлин, к «друзьям», вызывала у нее приступы бешенства. Говоря о своих «друзьях» в Берлине, Леман намекал, что среди друзей были и особы женского пола. В том, что это старый фат, можно было не сомневаться. Он пытался было поволочиться и за Ларсон, но Астрид очень быстро сумела отвадить старого ловеласа. Она ему просто сказала, когда он попытался перейти границы приличия, что если об этом узнает генерал Макензен, то… И это сразу охладило «любовный» пыл Лемана. Однако он быстро нашел утешение. Завел экономку. Она была из фольксдойчей. На вид довольно моложава, лет сорока, статная, с высокой грудью.

Таким образом, вермахт дал Леману все, к чему он стремился: он был достаточно далеко от своей сварливой жены. Никто здесь не мешал ему заниматься интрижками. Кроме того, его прямо распирало от гордости, что на нем снова офицерский мундир армии, покорившей всю Европу. Вместо одного захудалого кирпичного завода под его началом в Таганроге оказалось около сорока промышленных предприятий — больших и малых.

По природе своей он был бездельником. Леман признался Ларсон, что никогда не занимался своим заводиком. «Но мой управляющий был чистое золото».

После того как в доме Лемана появилась экономка, с Ларсон у него установились «хорошие деловые отношения». Именно при Лемане авторитет фрау Ларсон возрос не только среди офицеров хозяйственного отдела, но и среди служащих бургомистерства, в русской полиции и других учреждениях, сотрудничавших с немцами.

В Таганроге снова объявился Монаков, с которым говорил Урбан. Когда немцы бежали из города, он бежал вместе с ними. Но вернулся вермахт, вернулся и Монаков.

Урбан, как и договорились, направил его к фрау Астрид.

К Ларсон зашел чернявый, еще довольно молодой мужчина в шубе, похоже, с чужого плеча и с лакейской покорностью снял меховую шапку.

Ларсон выслушала его сбивчивый рассказ о том, как он, «рискуя жизнью», не выполнил приказа большевиков, не взорвал мельницу, чтобы сохранить ее «для победоносной германской армии, которая пришла освободить Россию от большевиков». Он надеется, что Германия по достоинству оценит его «геройский поступок».

— Как вы добились того, чтобы мельница не взорвалась?

— Я вытащил детонатор.

— Вам знакомо подрывное дело?

— Немножко.

— Откуда? — спросила Ларсон.

— Видите ли, фрау Ларсон, когда я служил, когда меня призвали в армию…

— Вы служили в Красной Армии? — перебила Ларсон.

— Где же еще? Другой-то не было, — как бы оправдывался Монаков. — У большевиков было так: не хочешь, а будешь служить.

— Я все-таки не пойму, какую награду вы хотели бы получить? — спросила Ларсон. — Вы работаете главным инженером. Это уже награда. Вы работали главным инженером при большевиках и, наверное, были членом партии.

— Что вы, госпожа Ларсон, — испугался Монаков, — в ихней партии я не состоял.

— Но это еще надо проверить.

— Проверяйте, воля ваша. А в партии я не был.

— Давайте договоримся так: вы напишете на имя начальника команды № 5 гауптмана Урбана все, что вы мне сейчас рассказали. Напишете подробно свою биографию. Кто родители, близкие родственники, на кого из них германская армия может рассчитывать, когда войдет в те районы, которые еще не заняты ею. Принесете мне. Я перепечатаю на немецком языке и подам прошение гауптману Урбану. Железный Крест за заслуги в Восточной кампании вас бы устроил?

— Я был бы безмерно рад, фрау Ларсон.

— Пишите только разборчиво, — наказала Астрид.

На другой день Монаков принес несколько листов, исписанных мелким, но четким почерком.

Ларсон все это перепечатала на машинке в трех экземплярах. Один оставила себе. Это было готовое «дело». И, главное, написанное собственноручно предателем.

Когда Ларсон показала прошение Урбану, тот, ознакомившись с ним, воскликнул:

— Ну и тип! Так что мы с ним будем делать?

— Представьте его к кресту за заслуги.

— Но он просто шкурник, Астрид!

— Не судите, да не судимы будете…

— Ну, коль вы так настаиваете.

Монаков, узнав о том, что его прошению дан ход, не мог скрыть своей радости.

— А награжденным крестом за заслуги будут после войны давать землю?

— Обязательно, — пообещала Ларсон.

Случай с Монаковым надоумил Ларсон прийти к Леману с предложением.

— Господин гауптман. Отдел плохо знает директоров таганрогских предприятий. Я уж не говорю о среднем командном звене. Среди людей, которые пошли на сотрудничество с германской армией, могут оказаться люди, оставленные большевиками. Немцы слишком доверчивы. У большевиков все делопроизводство было построено по-другому. Каждый работающий, особенно на предприятиях оборонного характера, должен был не только перед поступлением на работу писать подробнейшую автобиографию, но и заполнять анкету со множеством граф. Я, например, как иностранка, не могла работать на военном предприятии. А мы же ничего не знаем о наших директорах заводов. Надо, чтобы все они написали подробнейшие автобиографии, а в конце заполнили графу: «Заслуги перед германской армией».

— Какая вы умница, фрау Ларсон! Действительно, мы, немцы, очень доверчивы. Затребуйте от моего имени все необходимые бумаги с директоров предприятий и главных инженеров.

После того как с делами было покончено, Леман спросил:

— Не могли бы вы, фрау Ларсон, оказать мне небольшую услугу?

— Если это в моих силах.

— В одном доме я видел настоящий стейвейновский рояль. Я давно мечтаю о таком рояле. Может, среди ваших знакомых русских у кого-нибудь найдется такой рояль. Разумеется, я готов заплатить: оккупационными марками или продуктами. За этим дело не станет.

— Хорошо, я поспрашиваю, господин Леман.

— Стейвейновский рояль очень подошел бы к моей гостиной. В моем доме под Крёпелином чудесная гостиная. Четыре окна. Два из них выходят в сад. Вы играете на рояле?

— Немного.

— Я очень люблю «Рассказ Лоэнгрина». А вам нравится «Рассказ»?

— Мне ближе «Прощание с лебедем».

— Вы обязательно должны приехать ко мне в гости после войны.

— Спасибо. Я постараюсь воспользоваться вашим приглашением.

В недельный срок все директора заводов и главные инженеры представили требуемые документы в хозяйственный отдел.

Все эти бумаги попали к Ларсон.

Но директор кожевенного завода оказался человеком подозрительным. Не принес никаких бумаг, а пришел к обер-лейтенанту Герстелю за разъяснениями. Герстель немного говорил по-русски, но его знаний не хватало, чтобы разобраться, чем же недоволен этот толстяк, от которого исходит специфический запах кожи. Он попросил зайти к нему фрау Ларсон.

— Какого черта ему нужно? — Герстель отличался грубоватостью.

— Обер-лейтенант хотел бы знать, что вас не устраивает, господин директор? — спросила Ларсон.

— Меня все устраивает. Но если эти бумаги попадут к русским…

Ларсон не успела перевести. Герстель понял это и без перевода.

— Как они могут попасть к русским? — закричал он. — Вы что, сомневаетесь в победе германской армии?!

Директор сразу стушевался:

— Я не сомневаюсь, господин обер-лейтенант. Я только прошу, чтобы документы хранились как можно надежнее.

— Нет, вы сомневаетесь! Может, вас освободить от должности директора?

— Господин обер-лейтенант, я знаю, что такое НКВД. Я имел с ними дело. Это — сущие дьяволы.

— НКВД! — с иронией произнес Герстель. — Так кто тут НКВД? Я? Или фрау Ларсон? Вот что, фрау Ларсон: заготовьте приказ об освобождении господина Мыльникова от службы директором завода. Мы не можем держать у себя людей, которые не верят в победу германского оружия?

Вскоре Мыльников получил расчет и куда-то уехал.

Около восьмидесяти автобиографий — немалый объем работы. Астрид пришлось отказаться от встреч с Урбаном и работать по вечерам. Матиас был явно огорчен.

— Придется мне представить вас к кресту за заслуги, — пошутил он.

* * *

Наступила зима. Выпало много снега. Мороз сковал Таганрогский залив. К голоду добавился холод. На черном рынке на продукты и топливо установились баснословные цены.

По документам отдела Ларсон знала, что в городе оставалось еще много топлива: уголь, керосин, солярка, бензин. Все это хранилось на заводах. Зная, каким дефицитом является горючее для немецкой армии, Ларсон, пользуясь отсутствием Неймана и тем, что Леман полностью полагался на ее советы, решила как можно больше разбазарить горючих материалов.

В разговорах с директорами заводов она намекнула, что руководство хозяйственного отдела заинтересовано в повышении производительности труда рабочих на предприятиях города. Так как увеличить продовольственные пайки рабочим нет возможности, то можно было бы в такую суровую зиму снабдить их хотя бы топливом. Это сказалось бы на настроении, что бесспорно приведет к тому, что они станут работать лучше. Бывая в бургомистерстве, встречаясь по службе с разными должностными лицами и с самим бургомистром, Ларсон также дала им понять, что немцы готовы помочь в снабжении топливом. В беседе с бургомистром она почувствовала, что тот явно тоскует по старой царской России. Незаметно разговор перешел на порядки в Швеции. Бургомистру было известно, что фрау Ларсон «подданная шведского короля». Астрид в самых лестных выражениях отозвалась о короле Швеции, назвав его самым просвещенным и культурным монархом в Европе.

— Боже мой! — воскликнул бургомистр. — Нам бы в семнадцатом году такого монарха — умного и просвещенного. Да чтоб не было этой «гессенской мухи». Гришки Распутина! Сколько ошибок мы наделали! — покачивая с сожалением головой, по-настоящему волнуясь, вспоминая прошлое, делился наболевшим бургомистр. — Но, надеюсь, великий князь Кирилл Владимирович будет умнее. Как вы думаете, немцы восстановят монархию?

— Сомневаюсь, господин Терехов. Но мне кажется, что многое будет зависеть от вас, русских. Вы, русские, очень доверчивы. Я ведь жила в России и немного знаю русских. Надо уже сейчас исподволь готовить немцев к мысли о восстановлении монархии, а главное, держаться вместе, помогать друг другу.

— Это верно, очень верно, фрау Ларсон! Вы — умная женщина. Эх, дожить бы, увидеть во главе России просвещенного монарха. Пусть бы он сидел там, в Москве, царствовал, а мы бы всё делали за него, — размечтался бургомистр.

— Сейчас хозяйственный отдел старается поднять производительность труда. Рабочим выдается топливо для поднятия настроения. Вам бы тоже надо было позаботиться о горожанах. Ведь вы — отец города, — польстила Астрид.

— А вы не могли бы мне помочь, фрау Ларсон? У этих немцев ведь среди зимы снега не выпросишь.

— Пришлите своего человека с требованиями. Только не медлите. Я постараюсь для вас кое-что сделать.

— Ах, какая вы добрая душа, фрау Ларсон. Ну, за мной, как говорят русские, не пропадет.

На другой день к Ларсон пришел человек от бургомистра с требованиями на горючее. Кроме угля, бургомистр просил «для нужд города» солярку и бензин.

Бургомистр, однако, явно пожадничал: требований было слишком много. Ларсон сказала об этом чиновнику, которого прислал бургомистр. Часть требований вернула.

— С этим пока подождите. Я дам знать бургомистру, когда можно будет прийти в следующий раз.

Чиновник ушел.

После этого она взяла требования бургомистра и отправилась к Леману.

Макс Леман сидел на диване, курил сигару и листал старые немецкие журналы, которые Ларсон принесла гауптману. Журналы попали к ней случайно. Время от времени к ней заходил Юра Скутаревский. Она его подкармливала. Юра голодал. Из «квартирных агентов» его «поперли». В бургомистерстве появился квартирный отдел, и его должность ликвидировали. Юра как-то принес немецкие журналы и сказал:

— Может, вам будет интересно посмотреть. Я нашел их на чердаке у товарища. Там много разного хлама.

Старые, еще дореволюционные «Нивы» и вот эти: «Дер блауер», «Хохланд», «Ди шильдгеноссен». Журналы молодости господина Лемана. Ларсон решила сделать подарок шефу. Скутаревскому она сказала, что покупает журналы. Заплатила ему марками.

Леман был в восторге от подарка. Он с удовольствием рассматривал иллюстрации, перечитывал когда-то читанное, но забытое.

— Лучшего подарка, фрау Ларсон, вы не могли бы мне сделать в день рождения.

Ларсон не знала, что у него день рождения. Совпадение.

— Что ж, я рада, — сказала она просто.

Когда Астрид вошла к нему с требованиями бургомистра, Леман, увидев ее, воскликнул:

— Вы знаете немецкую песню: «Отчизна милая, ты можешь быть спокойна»?

— Я слышала ее.

— Это была любимая песня нашего драгунского полка. Вот полюбуйтесь. — Леман протянул Ларсон журнал «Дер блауер рейтер». — В такой форме ходили драгуны нашего полка.

— Красивая, — сказала Астрид.

— У вас какие-то бумаги? — спросил Леман.

— Да, я принесла требования на топливо от бургомистерства.

— Откуда они узнали, что мы даем топливо?

— Русские быстро узнают о таких делах.

— А какие сведения с заводов? Рабочие стали лучше трудиться?

— Я говорила с несколькими руководителями предприятий, они подтверждают, что рабочие трудятся так, как никогда не трудились раньше. Один директор мне сказал: сразу видно, что господин Леман — настоящий хозяин. Если так дело пойдет и дальше, то успехи возрождаемого производства не замедлят сказаться.

— Хорошо. А что делать с чиновниками бургомистерства?

— Часть требований я вернула. Но часть требований, я думаю, надо удовлетворить — ведь эти люди служат германскому рейху не за страх, а за совесть.

— Хорошо, давайте сюда эти бумажки.

Леман, не читая, одну за другой стал подписывать требования, которые принесла с собой Ларсон.

— Вы не подыскали мне стейвейновский рояль?

— Еще нет. Но я подыщу. Не может быть, чтобы в городе, который славился своими культурными традициями, не нашлось ни одного стейвейновского рояля.

Слух о том, что немцы дают топливо, разнесся по всему городу. В бургомистерство и непосредственно в хозяйственный отдел стали обращаться не только предприятия и учреждения, но и частные лица. Одни предлагали, деньги, другие — ценные вещи, золото.

Когда Леман услышал о золоте, дело пошло еще быстрее. Золото Ларсон должна была приносить Леману, а он «гасил» его оккупационными марками.

— Золото будет храниться у меня в сейфе. Но об этом никто не должен знать, фрау Ларсон. Это наш с вами секрет. Запомните — секрет!

— Меня не нужно учить таким вещам, — ответила Астрид.

— Ну вот и отлично.

Как-то в хозяйственный отдел пришел от редактора русской газеты «Русское слово» некто Скоблин. Назвался журналистом.

— Редакция просит выделить нам топливо, — сказал он.

— А почему вы обращаетесь в хозяйственный отдел германской армии? Вам надлежит обращаться в русское бургомистерство.

— Мы обращались туда, но нам отказали.

— Ничем не могу вам помочь, господин Скоблин.

«Журналист» ушел ни с чем. На другой день заявился сам редактор «Русского слова» Кубанцев.

— Что же это вы, госпожа Ларсон, не жалуете печать? — развалясь без разрешения на диване, расстегнув шубу, начал Кубанцев. — Мишке Терехову, значит, даете и уголь, и керосин, и бензин, а нам шиш!

— Фу! Какой язык, господин Кубанцев, можно подумать, что вы не редактор газеты, а русский извозчик.

— А как это вы узнали, — осклабился Кубанцев. — При большевиках я действительно был извозчиком.

— Как вознесла вас фортуна! — не скрывая брезгливости, сказала Ларсон.

— Почему же вознесла? Просто поставила на свое место. До революции я редактировал местную газету «Союз русского народа». Это уж большевички превратили меня в извозчика. Но вот теперь я на них и отыгрываюсь. Вы читаете нашу газету?

— Нет, не читаю.

— Жаль. Газета получается занятная. Представляю, как большевички там корчатся, когда ее читают.

— У вас что же, есть среди них подписчики? — иронически спросила Астрид.

— Подписчиков нет, а читатели есть. Это мне доподлинно известно. Господин Оберлендер врать не будет: попадает наша газетка к большевикам, попадает… Так вот, госпожа Ларсон, смилуйтесь, пожалуйста, не дайте замерзнуть чернилам в наших чернильницах. Я бы даже сказал, что в них не чернила, а яд. Яд для большевиков. А если не смилостивитесь, то я фельетончик тисну.

— Вы не имеете права критиковать германские оккупационные власти, — сказала Астрид.

— А зачем германские? Я Мишку Терехова на чистую воду выведу. Он ведь — жулик. Вы ему ордера подписываете, а он ваше топливо через своих людей на черный рынок пускает. Вот тогда он и закрутится, как уж на сковородке. Узнает, подлец, как идейных борцов против большевиков в холоде да сырости держать. Я Мишку Терехова знаю еще по тем временам… — Кубанцев продолжал разглагольствовать, у Ларсон вдруг мелькнула мысль: если газета каким-то образом действительно попадет через линию фронта к русским, если ее там читают, а в это можно поверить, потому, что органам госбезопасности надо знать, что, кто и как пишут в так называемой «свободной русской прессе», то она может через газету дать о себе знать товарищам. Газета печатает объявления. Она сама видела. И предлог прекрасный: ей нужен стейвейновский рояль. Ведь для нее сейчас самое важное установить связь. А объявление может сработать.

— Господин Кубанцев, — обратилась она к редактору. — Мне очень нужен стейвейновский рояль. Как вы думаете, если я дам объявление в газете, это может принести положительный результат?

— О чем разговор, фрау Ларсон. Чтобы в Таганроге не нашлось стейвейновского рояля — быть такого не может. Мы дадим объявление самым крупным шрифтом.

— Это лишнее. Объявление должно быть самым обычным. — Тут же она пояснила: — Я не хочу слишком привлекать внимание.

— Хорошо, фрау Ларсон. Все будет сделано в лучшем виде. Наберем таким шрифтом — кто надо, прочитает, а кому не надо, не обратит внимания.

— Давайте ваше требование, — сказала Ларсон.

* * *

В газете «Русское слово» появилось объявление:

«Покупаю рояль марки «Стейвейн». Оплата по договоренности. Марками или продуктами. Обращаться по адресу: Петровская, 27. Ларсон».

Астрид не предполагала, что объявление принесет ей столько предложений. Люди нуждались, голодали и готовы были продать любую вещь. Приходили и те, у кого были рояли других марок. Всех этих людей приводило к Ларсон отчаяние, может быть, последняя надежда как-то протянуть с помощью тех денег, которые они, возможно, получат за музыкальный инструмент до весны.

Кое-кому Ларсон попыталась помочь. Она обращалась к директорам предприятий от имени хозяйственного отдела германской армии, и таким образом ей удалось пристроить несколько человек и, возможно, этим спасти их от голодной смерти. Но она не была Иисусом Христом и не могла пятью хлебами накормить тысячи голодающих.

Гауптман Леман, узнав, о том, что поступает много предложений, не торопился с покупкой. Постепенно он стал снижать и цену.

Ларсон объявила ему, что больше предложений не поступает, и устроила дело таким образом, что немец купил рояль у семьи, которая очень нуждалась.

Многого она насмотрелась и наслушалась за эти дни: и слез, и проклятий, и угроз. Но то, ради чего она дала объявление, не случилось. К ней не явился человек с той стороны, которого она так ждала. Неужели ее объявление прошло незамеченным? Или редактор «Русского слова» Кубанцев врал ей? Газета не попадает за линию фронта? Спросить об этом доктора Оберлендера? Но под каким предлогом? Нет! Это может вызвать подозрение. Если бы она не давала объявление, то спросить можно было бы.

Она подождет.

Когда рояль был куплен и доставлен по назначению, Леман пригласил к себе на ужин офицеров хозяйственного отдела. Прежде чем рояль отправится в Германию, ему хотелось похвастаться им перед сослуживцами.

Пирушка была чисто мужской. Из женщин были только Ларсон и экономка Лемана Берта Раковская.

Сначала все было чинно и пристойно. Музицировали. Леман довольно прилично владел инструментом. Потом Ларсон играла Грига.

Но потихоньку мужчины хмелели. Захотелось танцевать. Гельхорн сел за рояль, ударил по клавишам: «Розамюнде».

Леман подскочил к Ларсон и попытался сделать галантный жест — приглашение на танец, но покачнулся. Однако тут же овладел собой, и они с Астрид стали танцевать фокстрот.

— Фрау Ларсон, а что у вас с доктором Оберлендером? — шепнул он ей.

— В каком смысле?

— Почему он вас недолюбливает?

— Я не замечала этого. Напротив, со мной он всегда сама любезность.

— Во всяком случае, мне показалось, что он вам не доверяет.

— Не доверяет?

— Нет, вы не принимайте мои слова близко к сердцу. Я, наверное, не так выразился. Просто доктор на днях вызвал меня и спросил, откуда у вас деньги, а главное продукты, чтобы купить дорогостоящий рояль? Я пояснил ему, что это рояль для меня. Что покупаю его. «А в моей платежеспособности, надеюсь, вы не сомневаетесь? Фрау Ларсон оказала мне услугу, подыскала инструмент». Так что недоразумение было тотчас же улажено.

— А какое отношение доктор Оберлендер вообще имеет к нашему отделу? — спросила Ларсон.

— Доктор Оберлендер имеет отношение ко всем отделам, — чуть слышно шепнул Леман и при этом икнул: «Простите»…

Через два дня после этого вечера в ее комнату в хозяйственный отдел вошел Оберлендер.

— Добрый день, фрау Ларсон.

— Добрый день, доктор.

— Вы разрешите мне присесть?

— Чем могу быть полезна? — спросила Астрид.

— Скажите, это ваша идея собрать автобиографии руководителей промышленных предприятий города?

— Это нельзя назвать идеей. Это был совет.

— Я так и подумал, что это исходит от вас. Леман пытался уверить меня, что это его работа.

— В значительной степени он прав. Я только рассказала ему, как дело поставлено у русских. Это ему понравилось, и он принял решение собрать автобиографии.

— А где они хранятся? — спросил Оберлендер.

— У господина Лемана в сейфе.

— У Лемана не оригиналы. У Лемана то, что вы перепечатали на машинке по-немецки. А где оригиналы?

— Они в моем сейфе. Я передала все бумаги ему, но он вернул мне оригиналы, сказал, что ничего не понимает по-русски и ему незачем забивать сейф ненужными бумагами.

— Можно взглянуть на оригиналы? — спросил Оберлендер.

Ларсон подошла к сейфу, открыла его, достала оттуда толстую папку и протянула доктору.

Тот раскрыл ее, полистал. Оберлендер никогда ни слова не произнес по-русски. Но, когда он листал бумаги, Астрид поняла, что он умеет читать по-русски.

— Такие бумаги должны храниться не в хозяйственном отделе, а у коменданта. Я с вашего разрешения возьму их с собой.

— Но я должна об этом предупредить господина Лемана.

— Он уже предупрежден, — коротко бросил Оберлендер.

Уже в дверях доктор обернулся и сказал:

— А все-таки идея хороша, фрау Ларсон. У большевиков есть чему поучиться.

Когда за Оберлендером закрылась дверь, Ларсон тяжело опустилась на стул. «Боже, как хорошо, что я эти бумаги не отнесла домой, а взяла только четвертую немецкую копию, о которой никто ничего не знает».

«Доктор Оберлендер имеет отношение ко всем отделам», — вспомнила она слова Лемана. Абвер или СД? В каком он ведомстве?

История с автобиографиями послужила хорошим уроком: она никогда больше не пыталась брать оригиналы каких-либо документов.

В тот вечер она поздно возвращалась со службы. Улица была пустынна, наступил комендантский час. И вот сначала едва различимо, а потом все явственнее она стала слышать шаги, собственно, не шаги, а то, как под ногами поскрипывает снег. Стоял крепкий мороз. Полная луна висела над морем, скованным льдом. Кое-где из труб струился дым. При полном безветрии дым столбом поднимался в холодное небо.

Скрип шагов за спиной усилился. Ее нагоняли. Обернуться? Оберлендер уже шпионит за ней?

Ларсон пошла тише. Сбавит ли шаг тот, кто шел следом? Нет, он продолжал идти в том же темпе. Вот он уже рядом. За спиной. Обходит ее. На нем офицерская шинель. И меньше всего она ожидала услышать от этого человека то, что услышала:

— Вы не купите у меня русские папиросы?

Боже, не ослышалась ли она? Это была первая фраза пароля. От неожиданности она смешалась. И незнакомцу дважды пришлось повторить пароль.

— Русские папиросы мне не нужны, но если у вас есть сигареты «Ренклау»…

Услышав отзыв, незнакомец в немецкой офицерской шинели коротко сказал:

— Завтра я приду к вам по объявлению в пять часов вечера. Постарайтесь быть дома.

Офицер, обогнал ее и пошел дальше. На углу свернул в переулок.

В квартире Ларсон было хорошо натоплено, прибрано. Полина Георгиевна оказалась, как и предполагала Астрид, старательной женщиной. Надо только, чтобы завтра она ушла пораньше, часа в четыре.

Астрид разделась. На спиртовке сварила кофе. Все равно она долго сегодня не сможет уснуть. Ей надо все продумать.

Завтра после обеда она должна была ехать на Котельный завод. Она управится пораньше и в пять будет дома.

В пять раздался еле слышный стук. Она вышла в прихожую и, ничего не спрашивая, открыла дверь.

Перед ней стоял мужчина в полушубке, в шапке.

— Что вам угодно?

— Я пришел по объявлению.

— Но я уже купила рояль.

— А русские папиросы вы у меня не купите?

— Так это вы были вчера вечером?

— Может, мы пройдем в дом? Вы меня не узнали? — спросил он, когда они вошли в прихожую.

— Сейчас только узнала по голосу. Раздевайтесь. Вы не можете представить, как я рада, что вы пришли.

— Вам привет от товарищей. Самый сердечный. С объявлением вы хорошо придумали. Когда наши отбили Ростов, наш человек был на вашей квартире. Соседи сказали, что вы приезжали с немцами и с немцами же через два дня уехали. И больше никаких сведений.

— Вы что-нибудь знаете об Оленьке, Марии Пелагеевне?

— Простите, с этого надо было начинать. С Олей все в порядке. Здорова. Мария Пелагеевна тоже здорова, велела вам кланяться.

— Вы не представляете, какую тяжесть сняли с моих плеч! Как я вам рада! — еще раз повторила Астрид. — Может, хотите чаю или кофе?

— От чая не откажусь. На улице под тридцать градусов, а я поплутал, прежде чем попал к вам.

— Вы плохо знаете город?

— Дело не в этом. Надо было убедиться, что за мной нет хвоста.

Астрид принесла горячий чай, бутерброды.

— Меня зовут Кёле. Петер Кёле.

Астрид могла теперь внимательно рассмотреть человека, который пришел к ней. У него были усталые глаза. Сеточка морщин на лбу. Волосы уже поредели. Сколько ему лет? Сорок пять? Пятьдесят? Был он худ и лицом, и телом. В полушубке еще казался покрупнее, поплотнее.

Кёле с удовольствием пил чай. К еде почти не притронулся.

— Вы рассказывайте, — попросил он.

— Натерпелась я страху, — призналась Астрид.

Она рассказала, как была задержана гитлеровцами. Рассказала о Дойблере. Генерале Макензене.

— Макензен — это хорошо, — сказал Кёле.

— В каком смысле? — не поняла Астрид.

— Хорошо, что он признал вас. Об Урбане расскажите подробней, — попросил Кёле.

Когда она закончила, Кёле посоветовал:

— С Урбаном продолжайте поддерживать отношения. Однако будьте внимательны. Нельзя исключать и того, что он не тот, за кого себя выдает.

Кёле подробно расспросил о докторе Оберлендере.

— Постарайтесь узнать, с кем из русских он контактирует.

Когда Астрид сообщила о биографиях предателей, собранных ею, Кёле не удержался от похвалы.

— Вы молодец. А говорили, что совершенно не готовы к такой работе.

Кёле одобрил ее поведение: для немцев она женщина, далекая от политики, для русских — монархистка.

— А какие у вас контакты с русскими, а точнее, с советскими людьми в городе?

Астрид сказала, что таких контактов у нее мало и она не стремится к ним. Рассказала о людях, которые приходили к ней по объявлению, и о том, что она кое-кому пыталась помочь материально.

— Не увлекайтесь этим, — коротко заметил Кёле.

О Полине Георгиевне, о Юре Скутаревском расспрашивал подробно.

— Присмотритесь к ним внимательней. Пятый говорил мне, что вы умеете шифровать материалы?

— Да, я знакома с этим.

— Я привез вам кодовую книгу, — Кёле глянул на книжный шкаф. — Не держите ее отдельно. Пусть она стоит вместе с другими книгами на полке.

Он протянул том известного русского писателя.

— Самое уязвимое звено в нашей работе — связь. Поэтому Пятый решил, что вы не будете встречаться со связными. У вас есть приемник? — спросил Кёле.

— Приемника нет.

— Жаль.

— Но я думаю, что смогу достать его. Склад русских приемников находится в ведении хозяйственного отдела.

— Постарайтесь достать приемник. В тайниках будете оставлять шифровки. Используйте школьные тетради или что-нибудь другое, самое обычное. Даже если листок и попадет в чьи-то чужие руки, его смогут прочитать только после специальной обработки. Вернее, не прочитать, а проявить цифры, написанные на нем. Если шифровка не будет взята нашими людьми, то мы сообщим вам об этом по радио условным сигналом.

— Где я возьму симпатические чернила? — спросила Ларсон.

Кёле из кармана достал пакет с порошком. Сказал, в каком составе и чем разводить.

— Если будет что экстренное, возможно, кто-то из наших людей и навестит вас. Пароль и отзыв остаются прежними.

— Какое конкретное задание у меня сейчас? — спросила Ларсон.

— Следите, какие части проходят через Таганрог. Город стал большим перевалочным пунктом. Германские войска движутся по железной дороге до Мариуполя, потом своим ходом через Таганрог идут под Ростов. Немцы стали возводить укрепления на берегу Таганрогского залива. Если вам удастся что-либо узнать об этом, было бы хорошо. Попробуйте установить, где ваш родственник — генерал Макензен, а следовательно, и его штаб.

Не упускайте из виду ни один документ, который поступает и исходит из хозяйственного отдела. То, что может представлять для нашего командования интерес, постарайтесь заполучить. Копии, конечно. Оригиналы ни в коем случае не брать. Иногда достаточно короткой выписки из документа. Ориентируйтесь по обстановке.

* * *

Леман, конечно, не отказал Ларсон в такой пустяковой просьбе — приемник со склада. Они все равно там пылятся.

Перед Новым годом в Таганрог приехал майор Нейман. На следующий день разразился скандал.

Ларсон была в своей комнате. Она услышала, что за обитыми кожей дверьми ее начальники о чем-то громко разговаривают. Взяла требование на обувь из штаба 111-й пехотной дивизии и вошла в кабинет начальника хозяйственного отдела. Леман стоял навытяжку перед Нейманом.

— Как вы додумались до этого! Каждый грамм топлива на строгом учете в германской армии! Я уже не говорю о бензине! — Увидев Ларсон, Нейман замолчал и холодно спросил ее:

— Что-либо срочное?

— Да. Звонили из штаба генерала Рекнагеля. Надо подписать эти требования.

— Оставьте их на столе.

Ларсон положила бумаги на стол и вышла. Дверь прикрыла, но щелочка осталась.

— Господин майор, но ведь это топливо, насколько я понимаю, предназначалось для нужд города.

— Меня не интересует город и его нужды!

— Но ведь топливо роздано рабочим, а мы заинтересованы в том, чтобы они работали как можно лучше.

— Они будут работать! Они должны работать! Мы заставим их работать! А вам надо было идти в какое-нибудь благотворительное заведение, а не в вермахт.

— Когда вы еще бегали в школу, я уже носил офицерский мундир, — не сдержался Леман.

— Вот именно! А сейчас вам пора нянчить внуков! Вы не можете больше оставаться в моем отделе. Я добьюсь приказа об откомандировании вас в рейх.

Леман сразу изменил тон.

— Господин майор, только не это! Я вас очень прошу. Ведь я хотел как лучше…

— Но вы хоть понимаете, Леман, что вы натворили: наши солдаты на фронте мерзнут, а вы раздали уголь русским. Наши самолеты делают ограниченное число вылетов, так как есть приказ строжайше экономить бензин, а вы раздали черт знает кому почти сто тонн чистейшего авиационного бензина.

Леман молчал.

— Вот что, — закончил майор. — Пишите на мое имя докладную с просьбой перевести вас на менее ответственную должность в связи с ухудшившимся состоянием здоровья. И если что-либо подобное повторится, будете отвечать по совокупности. И помните — беспечность, разгильдяйство в военное время — это тоже преступление!