Люк у танка был открыт. Из него по пояс высунулся Панкок. Шлем он держал в руке. Ветер трепал его русые волосы. На танковые гусеницы наматывалась тронутая желтизной огудина.

Наклонившись вниз, Панкок крикнул:

— Ганс, что это?

Командир танка обершарфюрер СС Нолтениус Панкок родился на севере, в Штральзунде, где не вызревали даже томаты. Он никогда не видел арбузов.

— Вассермелоне! — в ответ прокричал механик-водитель.

— Это вкусно?

— Очень.

— Может, остановимся, попробуем?

— А если нас опередят?

— Ты прав. Дойдем до моря, радируем, а тогда уже.

Танковой роте штурмфюрера Хольца приказали перерезать дорогу на Ростов и выйти к берегу Азовского моря. Командир полка штурмбанфюрер Хартфильд пообещал Железные Кресты экипажу, который первым выйдет к Азовскому морю.

Дивизия «Адольф Гитлер», наткнувшись на оборону русских в районе Николаевского шоссе, подобно реке, встретившей запруду, стала обтекать позиции двух артиллерийских батарей, предоставляя стрелковым подразделениям разделаться с ними. Дивизия должна была спешить. Один ее танковый полк намеревался первым ворваться в Таганрог. Два других, не задерживаясь, идти в Ростов — захватить «Ворота Кавказа», — эта честь тоже предназначалась дивизии, носившей имя фюрера.

Роту Хольца, входившую в один из полков, нацеленных на Ростов, направили наперерез железнодорожной ветке, пролегающей вдоль побережья Азовского моря.

Сначала машины шли повзводно. Сопротивления нигде не встречали.

Прорыв армейской группы Клейста вдоль побережья Азовского моря, видимо, был неожиданностью для русского командования.

На роту Хольца возлагались также разведывательные функции, поэтому они вскоре рассредоточились, чтобы «прочесать» как можно больший район.

Как только миновали арбузное поле, Панкок увидел море. Сначала он и не понял, что это море. Оно было блеклым, будто выцвело. Балтика, на берегу которой он вырос, несравнимо ярче. И линия горизонта обозначалась там резче. Здесь же море сливалось с белесым небом. И все-таки море угадывалось: ближе к береговой линии прозелень его густела. На берегу виднелись соломенные крыши рыбацких домиков.

— Ганс! Правее! На деревню! Видишь?

— Вижу.

Панкок спустился вниз и закрыл люк.

Через несколько минут танк вкатил в притихшее, словно вымершее село. Только куры ходили по пыльным улицам, будто ничего не случилось.

Проскрежетав гусеницами на повороте, танк выскочил на улицу, ведущую к морю. Она заканчивалась спуском, и Ганс, не останавливаясь, свел машину вниз. У самой воды на плотном мокром песке механик-водитель выжал педаль сцепления и потянул на себя фрикционы — танк стал, качнув тонкоствольной пушкой.

Панкок быстро настроил приемник на волну командира полка.

— Докладывает обершарфюрер Панкок! Мы вышли к Азовскому морю. Стоим на самом берегу, — уже не по-уставному добавил командир танка.

— Поздравляю вас, обершарфюрер, с Железным Крестом I степени. Членов экипажа поздравьте от моего имени с награждением Железными Крестами II степени. Вы не встретили русских войск?

— Нет.

— В районе Таганрог — Ва-ре-нов-ка, — по слогам произнес незнакомое название русского села штурмбанфюрер, — наши танки завязали бой с русским бронепоездом. Приказываю вам выйти к железнодорожному полотну и разрушить его. Всё! Конец связи!

Пока Панкок вел переговоры, механик и стрелок выбрались из танка. Сбросив сапоги, закатав штанины, обнажившись до пояса, они вошли в воду.

— Как летом на Остзее. Какая благодать! — сказал стрелок.

Они не разувались уже третьи сутки. Ноги в шерстяных носках в сапогах сопрели. Так приятно было погрузить их в воду. Живительная прохлада поднималась вверх, растекаясь по всему телу бодростью.

Механик зачерпнул пригоршнями зеленоватую, будто засыпанную мелкой крупой воду и плеснул ее на спину стрелку. Тот взвизгнул и тоже зачерпнул воду — брызнул в грудь товарищу.

— Путешествие в составе вермахта продолжается[1], — крикнул механик.

— Довольно вам! Хватит! По местам! Есть новый приказ! В машину! — скомандовал Панкок.

Танк легко, на второй скорости, взял некрутой подъем, и через несколько минут они выкатились к переезду. Железнодорожная ветка проходила по окраине села.

Ствол пушки, задранный слегка кверху, пополз вниз — в окуляр вплывала железнодорожная насыпь.

Раздался выстрел — привычный запах пороховых газов защекотал ноздри. Впереди вздыбилась земля. Куски рельсов встали торчком, на мгновение застыли и рухнули.

— Теперь пошел вдоль железной дороги, — распорядился Панкок.

Вдоль железнодорожного полотна тянулось поле подсолнухов. Панкок уже не раз встречал такие поля на Украине. Русские, оказывается, из подсолнухов не только давили масло, но и грызли их, как орехи. У них это получалось очень ловко.

Кто-то в их дивизии подсолнух назвал сталинским шоколадом. Теперь они только так и называли это диковинное для них растение.

— Обершарфюрер, поезд! — прервал мысли командира механик.

Панкок приник к окуляру: состав шел в сторону Ростова. Было непохоже, что это воинский эшелон. Но разбить поезд — значит намертво закупорить ветку.

— Снаряд! — скомандовал Панкок.

С паровоза их, конечно, тоже заметили — поезд резко тормозил. До него оставалось метров пятьсот. Но Панкок не спешил стрелять. Он ждал, пока поезд совсем остановится. Паровоз тяжело дышал, как загнанное животное, — из трубы вырывались черные клубы дыма. Как только поезд стал, из вагонов стали выпрыгивать люди.

Раздался выстрел, и на месте паровоза вверх взмыло черно-белое облако — взорвался от прямого попадания котел. Следующий за паровозом вагон стал медленно клониться набок и рухнул с железнодорожной насыпи вниз.

Теперь уже изо всех вагонов выпрыгивали люди и бежали к высоким подсолнухам.

Стрелок полоснул по ним из пулемета.

— Вперед! — скомандовал Панкок.

Среди бегущих обершарфюрер увидел женщину в кожаном пальто с леопардовым воротником. Она выделялась среди просто одетых женщин, на нее нельзя было не обратить внимание.

— Это наверняка комиссарша, — высказал предположение стрелок. — Сейчас я ее продырявлю!

— Попортишь шкуру, — сказал Панкок.

— Верно. Сначала мы сдерем с нее эту шкуру.

— Думаю, по размеру она как раз подойдет моей Эльзе, — на правах старшего сказал Панкок.

— Ну, а мы посмотрим, какова комиссарша под шкурой. Я еще не пробовал комиссарш, — хохотнул механик.

Теперь уже танкисты, не обращая внимания на других беглецов, устремились за женщиной в кожаном пальто. С головы ее слетела шляпа и, планируя, опустилась на землю — все это четко видел в окуляр Панкок.

Женщина вдруг остановилась. То ли она поняла, что ей не убежать, то ли у нее уже не было сил. До нее оставалось каких-нибудь десять метров.

— Стоп! — приказал Панкок.

Машина стала. Панкок открыл люк, выбрался наружу и спрыгнул на землю. Женщина неотрывно смотрела на него. Она была красива.

Панкок сделал несколько шагов и спросил:

— Кто ты?

— Обращаться к незнакомой женщине на «ты» — этому учат солдат в новой Германии? — В глазах у нее не было страха. Ее безупречный немецкий и все ее бесстрашие не могли не произвести впечатления.

— Кто вы? — снова спросил эсэсовец.

— Можете называть меня госпожой Ларсон. По национальности я — шведка.

— Шведка? Но как вы очутились здесь?

— Это длинная история. Не знаю, как вас… Я не разбираюсь в ваших чинах. Доставьте-ка меня лучше в штаб.

— А что вам там нужно?

— Это я объясню вашему командиру.

— Вы говорите со мной таким тоном, будто имеете на это право.

— Делайте, что я вам говорю.

— Но с какой стати? — Панкок никак не мог решить, что ему делать с этой женщиной. И, наверное, самое разумное действительно отвезти ее в штаб. То, что это необычная женщина, он больше не сомневался. «Русская шпионка? Тогда зачем ей немецкий штаб? Может, она агент абвера? Или СД? Да, с этой крошкой следует быть поосторожней. Надо связаться с Хольцем».

— Что вы там несете? — разозлился командир роты. — Какая шведка? Вы что там, шнапса нажрались!..

— Никак нет, штурмфюрер. Ее фамилия Ларсон. Астрид Ларсон, — доложил Панкок.

— Но как эта баба очутилась здесь, в России?

— Этого она мне не говорит. Мне кажется, штурмфюрер, что это наш агент. И, наверное, крупный.

— По-моему, вы фантазируете, Панкок. Ладно. Я свяжусь с командиром полка. Через десять минут выходите на связь.

— Вот так птичка! — сказал механик. — Значит, не удастся мне ее погладить.

— Это точно, Хорст. Пустой билет, — подтвердил стрелок.

В наушниках послышался голос командира роты:

— Панкок. Найдите на карте Морской Чулек. Доставьте эту особу туда. Оберштурмфюрер Дойблер предупрежден. Сдайте ее с рук на руки. После того как выполните приказ, следуйте к деревне Синявка. Там место сбора роты. Время шестнадцать двадцать. Всё, конец связи!

* * *

— Фру Ларсон? Это невероятно! — воскликнул офицер-эсэсовец по-шведски. Он встретил ее стоя. В черной форме. Со знаками различия на петлице — оберштурмфюрер СС.

— Это может показаться невероятным только на первый взгляд, — по-немецки ответила Астрид.

На свежевыбритом холеном лице эсэсовца отразилось что-то вроде удивления.

— Откуда вы так хорошо знаете немецкий?

— Я училась в университете в Ростоке. Кроме того, подолгу жила в Германии у родственников, когда была еще девочкой.

— У вас в Германии есть родственники? — снова спросил офицер по-шведски.

— Может, мы будем говорить по-немецки? Я вас понимаю, но с трудом. Извините, но ваш шведский ужасен. Вы его изучали, конечно, не в стокгольмском университете. — Уж очень был самонадеян этот рыжий немец в черном мундире. Астрид захотелось немножко сбить с него спесь. За свою жизнь ей приходилось иметь дело с разными людьми, были и довольно высокого ранга. — Не предложите ли вы мне присесть, господин?.. — Все это Ларсон сказала на родном языке.

— Господин Дойблер! Оберштурмфюрер Дойблер! Служба Безопасности! — Эсэсовец преувеличенно громко щелкнул каблуками начищенных до блеска сапог. — Прошу вас. — С такой же преувеличенной галантностью немец придвинул ей стул. — Извините. Война. Грубая работа. Кровь. Смерть. Забываешь о том, как вести себя с дамой, — ерничал эсэсовец, не решаясь, однако, больше говорить по-шведски.

Астрид присела на краешек стула. Дойблер расположился напротив, положив на стол короткопалые руки, покрытые у запястья маленькими веснушками.

— Как вы, шведка, попали в Россию и оказались в полосе военных действий?

— Мой муж был русским.

— Когда вы вышли замуж?

— В тридцать четвертом году.

— Имя и фамилия вашего мужа?

— Павел Сергеевич Самсонов, — отвечала Ларсон.

— Где он находится в настоящее время?

— Он погиб в августе во время бомбежки Ростова.

— Ваш муж был военным?

— Нет, он был инженером-путейцем.

— Путейцем?

— Да, он работал на железной дороге.

— Где и когда вы познакомились с вашим мужем?

— В Стокгольме в тридцать третьем году. Русские нуждались тогда в паровозах и закупали их в Швеции. Мой муж приехал в составе русской экономической делегации, а я тогда работала в государственной юридической конторе, в отделе Внешторга.

— На каком же языке ваш муж объяснялся вам в любви? — с некоторой издевкой спросил эсэсовец.

— Он говорил на немецком так, как мы с вами. Его мать была немкой.

— Хорошая легенда. — В холодных серых глазах Дойблера вспыхнули веселые искорки.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что вы очень прилежно выучили свою легенду, — со значением проговорил эсэсовец.

— Легенду?

— Не переигрывайте, фрау Ларсон. Не притворяйтесь, будто не понимаете смысла этого слова.

— Почему же, понимаю. В Ростоке я даже прослушала спецкурс по немецкому фольклору.

— И кто читал вам этот спецкурс?

— Профессор Ницмюллер.

— Вы — филолог?

— Нет, я изучала право. А спецкурс — это было так, для души.

— Вам нравится Эдда[2]?

— Я вижу, вы тоже любитель фольклора? — с иронией спросила Ларсон.

— Как приятно встретить в дикой стране образованную, культурную женщину. — Дойблер постарался вложить в эту фразу всю свою любезность, но у него это плохо получилось.

— Я могу даже сказать, какие песни из Эдды вам нравятся больше всего, — тоже любезным тоном, как бы принимая игру немца, сказала Ларсон.

— Какие же?

— С девятнадцатой по тридцать пятую[3].

— Если бы профессор Ницмюллер мог слышать наш разговор! Он был бы в восторге: прошло столько лет, а его ученица так хорошо помнит его предмет. У вас великолепная память, фрау Ларсон. И, конечно, запомнить какую-то легенду для вас не стоило никакого труда.

— Вы снова говорите о какой-то легенде? Что вы имеете в виду?

— Легенда, фрау Ларсон, это вымышленная биография. Ее придумывают для шпиона, прежде чем забросить во вражеский стан, — тоном учителя, втолковывающего простые вещи нерадивому ученику, произнес Дойблер.

— Вот как? Очень интересно!

— Я уже сказал вам: не переигрывайте, фрау Ларсон? Или как вас там?

— Нет, это действительно забавно, — весело сказала Астрид. — Как в шпионском фильме.

— Вот именно. В шпионском! — подчеркнул Дойблер. — А у всякого шпионского фильма есть конец, фрау Ларсон. Счастливый или трагический.

— Я больше люблю счастливые.

— Я не уверен, что конец вашего фильма будет счастливым.

— Почему, господин Дойблер? — стремясь сохранить беззаботный и чуть наивный тон, сказала Астрид.

— Потому, — все так же медленно и раздельно, как школьный учитель, которому надоело повторять одно и то же, продолжал эсэсовец, — что все у вас получается очень гладко. А я мог убедиться, и не раз, что люди, у которых на словах все получалось гладко, плохо кончали. Очень плохо, фрау Ларсон.

— Но ведь все, что я говорила, легко проверить.

— Конечно. Так беспардонно врать вы бы не стали. В ваших словах, наверное, есть доля правды.

— Я бы просила вас, господин Дойблер, выбирать выражения. Не помню, чтобы кто-нибудь из моих знакомых говорил мне — «врать».

— Я не ваш знакомый, фрау Ларсон! — не выдержав, рявкнул оберштурмфюрер. — А офицер контрразведки. А вы — подозрительная особа, задержанная в полосе военных действий германской армии. Без всяких документов к тому же, где ваш паспорт?

— У меня нет паспорта. Когда началась война, у меня взяли подписку о невыезде из Ростовской области, а паспорт отобрали. Взамен выдали удостоверение.

— Где удостоверение?

— Осталось в Ростове, в моей квартире.

— Кто отобрал у вас паспорт?

— НКВД.

— Значит, вы преследовались большевиками, какой ужас? — снова стал ерничать Дойблер.

— Напрасно вы говорите со мной таким тоном. Я надеялась встретить какое-то понимание, а вы… Вы просто… просто бессердечный чиновник! Издеваетесь надо мной! Кричите на меня! Вы говорите со мной, как с государственной преступницей! Известны ли вам такие слова — «презумпция невиновности»[4]?

— Довольно! — Дойблер стукнул кулаком по столу. — Я не для того здесь, чтобы слушать ваши нотации. Скажу вам, фрау Ларсон, что я начал уже почти верить вам, но когда вы заговорили об НКВД, о том, что вас преследовали… Посмотрите на себя! Вашим «товарищам» из НКВД надо было одеть вас попроще. Это пальто, шляпа… Вам, видно, неплохо жилось при большевиках.

— Большевики здесь ни при чем, — спокойно сказала Астрид. — Родственники присылали мне деньги. Изредка, правда, но присылали. Я купила это пальто в Торгсине.

— Что такое Торгсин?

— А вот это вам, офицеру контрразведки, специалисту по русским делам, — не без издевки произнесла Ларсон, — следовало бы знать. Торгсин — это закрытый магазин, где можно купить все на золото или валюту.

— Кто ваши родители?

— Отец владелец паровозостроительного завода. Мама… Просто мама.

— Значит, ваш отец плутократ[5]?

— А как вы называете у себя Флика или Тиссена?

— Это командиры производства, подчиненные фюреру, — назидательно произнес Дойблер и спросил: — Как же вы, дочь фабриканта, заводчика, богатого человека, решились оставить свою страну, родителей и поехать в коммунистическую Россию?

— Вот это мне будет трудно вам объяснить, господин Дойблер. Если я вам скажу одно слово — любовь, то это, наверное, будет для вас пустым звуком.

— У вас есть дети?

— Да, дочь.

— Сколько ей лет?

— Пять.

— Где она?

— Надеюсь, в Ростове.

— С кем она там осталась?

— С домработницей.

— У вас была домработница?

— А что вас удивляет? Многие ответственные советские работники имеют домработниц.

— Ваш муж был ответственным работником?

— Он был высокооплачиваемым специалистом и занимал ответственный пост в управлении железной дороги.

— Он был членом ВКП(б)?

— Нет.

— И занимал ответственный пост?

— В народном хозяйстве работает много представителей старой беспартийной интеллигенции. Большевики нуждаются в специалистах и хорошо им платят.

— В «народном хозяйстве», — усмехнулся Дойблер.

— Так, по крайней мере, это называется. Я слышала, что Гитлер в Германии тоже строит социализм?

— Социализм нашего фюрера совсем не похож на социализм большевиков.

— Всякий социализм это утопия.

— Вот как? — в глазах Дойблера появилось неподдельное любопытство.

— Лучшее, что есть в социализме, это идеи, заимствованные из христианства, а фюрер, насколько я знаю, не жалует религию, — сказала Астрид.

— Фюрер не жалует зловредных попов. Они попросту ему не нужны. Он напрямую общается с Богом.

— Хотела бы я посмотреть, как он это делает?

— Не забывайтесь, фрау Ларсон.

— А что я такого сказала? — невинно спросила Астрид.

— Мы несколько отвлеклись. Что вы делали в Таганроге? Ведь поезд, в котором вы ехали, шел из Таганрога?

— Это пригородный поезд. Я ездила в деревню. Хотела достать продуктов.

— В Ростове голод?

— Не то что голод, но карточки почти не отовариваются.

— Вы работали где-нибудь?

— Да. Я работала в «Интуристе». Но как только началась война, никакой работы для меня не было. Нас «бросали» то на картошку, то на кукурузу, то на рытье окопов.

— Что значит — «бросали»?

— Это такое специфическое русское выражение. «Бросали» — значит, посылали на работу. На прорыв.

— Говорят, в революцию все комиссары и комиссарши ходили в кожаных тужурках. Это правда? — неожиданно спросил Дойблер.

— Уж не приняли ли меня ваши солдаты за комиссаршу? — вдруг, как бы догадавшись о чем-то, спросила Ларсон.

— Признаться, мне сначала так и доложили: с поезда сняли комиссаршу. Она — в кожаном пальто.

— Вот, оказывается, почему вы так заинтересовались мной.

— Вот именно, вот именно, фрау Ларсон. И завтра мы продолжим с вами разговор. Пока вас проводят в помещение, где вы сможете немного отдохнуть. Сами понимаете, это не отель. Это просто хата, как здесь говорят. Но на войне, как на войне.

* * *

Боже, как страшно! Ей было страшно, когда за ней по полю гналось это железное чудовище. Оно настигало ее, злобно дышало нагретым железом в затылок. Еще немного, и она упадет под гусеницы танка. Бежать дальше не было сил. Она остановилась. Как завороженная смотрела на движущийся на нее танк. В мгновение ока в сознании промелькнули лица Оленьки, Павла, мамы… «Убьют или раздавят?!»

Но танк остановился. Из люка вылез немец, спрыгнул на землю. Она поняла, что это была еще не смерть, а только ее посланец — весь в черном.

«Сейчас он достанет пистолет…» Но немец не достал оружия. Он смотрел на нее с вожделением. И вдруг страх уступил место другому чувству — негодованию! Когда немец заговорил с ней, она уже почти овладела своими чувствами.

Все началось не так, как намечалось. В Таганроге она не встретилась с нужным ей человеком. Три дня она прождала в гостинице, но никто не пришел. Обращаться к кому-либо она не могла. Не должна была. Даже в горком партии. Ждать дальше не имело смысла. По слухам, немцы прорвались к Федоровке. Не сегодня-завтра они могли взять Таганрог. Ничего не оставалось другого, как вернуться в Ростов, к тем, кто ее послал. Но она уже не сумела вернуться.

Что будет дальше? Она получила отсрочку. До завтра.

Астрид осмотрела помещение, куда ее привели. Это был флигель под соломенной крышей, с глиняными полами. В углу — деревянная лежанка. Грубо сколоченный стол у окна. Небольшие сенцы. На лавке ведро с водой. Наверное, этот флигель служил хозяевам летней кухней.

Когда Ларсон в сопровождении охранника вышла из комнаты, которую занимал Дойблер, ее встретила немка в военной форме.

— Снимите пальто! — приказала она.

— Я арестована?

— Снимите пальто, — повторила эсэсовка.

Ларсон сняла пальто. Немка ловко и проворно обшарила ее, потом принялась за пальто — карманы, подкладка, воротник.

— Возьмите. Можете идти.

И вот она в запертом флигеле. У окна часовой. Темнота. Нет ни свечки, ни спичек. В небольшое оконце едва проникает тусклый свет — в оконце не стекло, а слюда. Лежанка жесткая, на ней какое-то тряпье. Из него Астрид соорудила что-то вроде подушки.

Какие превратности судьбы! Думала ли она, девочка, родившаяся в Стокгольме, в обеспеченной семье, что когда-нибудь очутится здесь. А завтра. Может быть, ее жизнь оборвется на окраине неизвестного ей села…

Но у немцев нет компрометирующих ее материалов. Ничего не должно быть! Все, что она говорила, правда. Или почти все. И все-таки как страшно умирать в безвестности, когда вокруг ни одного близкого человека. Она вспомнила последний разговор с майором госбезопасности. Он сказал тогда:

— Вы можете еще отказаться.

— Нет, я решила твердо, — ответила она.

— Тогда вы должны быть готовы ко всему.

Ко всему. Какой смысл вкладывал он в свои слова? Наверное, и вот этот: умереть безвестной. И никто не узнает, как ты умер, — достойно или нет. Но почему она думает о смерти? Конечно, она под замком. Но у них ничего нет! — еще раз сказала она себе.

* * *

На другой день Астрид проснулась с головной болью. Запотевшее окно было все в дождевых каплях. У нее не было с собой ни расчески, ни мыла. Она вышла в сенцы и стала стучать в дверь.

— Долго будут держать меня здесь? У меня нет гребня, мыла.

Часовой молча закрыл дверь на засов, и она услышала его удаляющиеся шаги. Через несколько минут дверь снова распахнулась, и на пороге она увидела Дойблера в черном прорезиненном плаще.

— Как спали, фрау Ларсон?

— Послушайте, Дойблер. Почему вы содержите меня, как преступницу, за что меня арестовали?

— Вы не арестованы, фрау Ларсон. Вы задержаны. А часовой у двери для вашей же безопасности. Вы такая очаровательная женщина, а наши солдаты грубы и могут не посчитаться с тем, что вы говорите по-немецки… Приводите себя в порядок, я распоряжусь, чтобы вам дали все необходимое, а после утреннего туалета вам принесут завтрак.

Весь день Ларсон просидела во флигеле. Правда, ей принесли постельное белье, завтрак, обед, а вечером ужин. Когда она уже собиралась ложиться спать, загремел засов, по полу скользнуло узкое лезвие света. Потом луч карманного фонарика уперся прямо в глаза. Рукой она заслонила лицо.

— Фрау Ларсон, выходите, — услышала она голос Дойблера.

Сердце у нее тревожно заколотилось — голос эсэсовца не предвещал ничего хорошего.

— Уберите фонарик, Я ничего не вижу, — сказала Астрид.

Затем она не спеша поднялась. Надела пальто. Дойблер пропустил ее вперед. Они молча прошли через двор и поднялись по ступенькам в дом. В доме от движка горел свет. Ларсон вошла в уже знакомую комнату.

— Почему вы не сказали, что были связаны с «Самопомощью»? — неожиданно спросил Дойблер.

— Вы бы мне все равно не поверили. Кроме того, я не должна была вам этого говорить. Если вы доверенное лицо, — подчеркнула Ларсон, — то вы должны первым заговорить о «Самопомощи».

— Вы знали Зинаиду Рихтер?

— Конечно. Она бывала у нас. До ареста, — добавила Астрид.

— Эта женщина имеет большие заслуги перед рейхом. Если нам удастся ее вызволить, мы озолотим ее. Когда вы вошли в «Самопомощь»?

— В июне. Честно говоря, я вошла туда только из-за мужа. Так же как в свое время я поехала за ним в Россию, так и теперь. Когда он сказал мне, что не может и не хочет больше скрывать от меня своей принадлежности к организации «Самопомощь» и очень хотел бы, чтобы я тоже туда вошла, что мы должны жить единой жизнью, как жили до сих пор, я, конечно, согласилась.

— Хотите работать со мной? — предложил Дойблер.

— Нет.

— Вы обиделись на меня?

— Дело не в этом. Я не гожусь для вашей работы. Вы же сами сказали, что у вас грубая работа: кровь, смерть. А я не выношу вида крови. Мне сразу делается дурно.

— Но, как женщина германской расы, разве вы не чувствуете потребности принять участие в той великой борьбе, которую начал Адольф Гитлер?

— Я согласна работать на германскую армию, но это объясняется не тем, что я жажду принять участие в великой борьбе. Теперь, когда нет в живых мужа, я должна как-то зарабатывать на жизнь.

— Может, вы желаете уехать на родину? Я мог бы навести справки на этот счет?

— Я охотно уехала бы домой. Но с дочерью.

— Ваша дочь в Ростове? Мы скоро возьмем Ростов. Но пока вы можете поработать у нас переводчицей. Мы остро нуждаемся в переводчиках. Сегодня утром я говорил с доктором Оберлендером из Таганрога. Туда прибыли многие тыловые учреждения, и им позарез нужны переводчики.

Астрид ответила не сразу.

— Ну что ж, пожалуй, я соглашусь, — сказала она. — Самое плохое — ждать, ничего не делая. В работе быстрее проходит время.

— Вот и отлично, — сказал Дойблер, поднимаясь из-за стола. — Утром в Таганрог идет наша машина. Она возьмет вас с собой. А сегодня вы переночуете с шарфюрером Мартой Киш.

Марта Киш оказалась той самой эсэсовкой, которая обыскивала ее. У нее была небольшая комната в том же доме, где помещался Дойблер со своими людьми.

— Вот твоя койка, — сказала немка.

Астрид не стала одергивать ее, сделала вид, что не обратила внимания на ее «ты». Молча стала раздеваться. Она делала это с наслаждением, так как не раздевалась уже третий день.

Астрид сняла платье и осталась в комбинации.

— Какие у тебя красивые плечи, — сказала немка и подошла к Астрид. — Белые… — Эсэсовка с нежностью провела руками по покатым плечам Астрид.

Ларсон брезгливо отстранилась.

— Ну, что ты? Я же тебя не съем, — фамильярно продолжала немка.

Астрид вспомнила жадные руки эсэсовки, когда та ее обыскивала. Тогда она решила, что немка просто усердный служака. А теперь?.. Эта женщина была ей омерзительна. Ларсон молча скользнула под одеяло.

Марта Киш тоже разделась, сняла сапоги, юбку, китель, блузу. Погасила свет.

Несколько минут лежали молча. Потом Астрид снова услышала ее голос.

— Тебе не холодно? Иди ко мне. Вдвоем будет теплее.

Астрид молчала.

— Неужели тебе нравятся мужики? — снова заговорила Марта. — Они воняют, как козлы.

Астрид молчала.

— Дура! — со злостью прошипела Марта.

* * *

В кабине «бюссинга» было просторно и тепло. Погода изменилась. Стоял легкий морозец. Воздух был студено-прозрачным, и закаменевшая земля звенела под шинами грузовика. Кроме шофера, в кабине сидел еще фельдфебель. Почти всю дорогу он наигрывал на губной гармошке. Астрид была рада этому. Разговаривать почти не приходилось. Можно было спокойно обо всем подумать.

Она ехала в Таганрог, где и должна была работать. Правда, у нее нет связи, и ее товарищи не знают, где она и что с ней. Как они смогут найти ее?

Дойблер как будто поверил ей. Но первое время в Таганроге она будет тише мышки. Только работа. Ей сначала предстоит завоевать доверие. Никаких действий, могущих вызвать какие-либо подозрения. Присматриваться, слушать, но ничего не предпринимать. Так ее наставлял и майор.

Уже под Таганрогом им встретилась колонна танков. Люки были закрыты. Танковые гусеницы жевали затвердевший, подмерзший грейдер — серая пелена стояла над дорогой.

Шофер съехал на обочину. Они переждали, пока колонна минует их. Потом вновь зарокотал дизельный мотор, и они тронулись.

У самого Таганрога, возле Блочка, где железная дорога петлей подходила к окраине, Астрид увидела разбитый русский бронепоезд. Неподалеку от него стояли подбитые немецкие танки — один со свернутой башней, другой — с развороченным бортом, третий с обгоревшей краской и пробоиной в боку.

На поле валялось несколько трупов в тельняшках.

— Матросы, — сказал фельдфебель, оторвавшись от своей губной гармошки. — И пушки корабельные, — определил он.

Очевидно, бронепоезд наскоро сделали на одном из таганрогских заводов. Установили орудия, снятые с кораблей, поэтому и команда бронепоезда состояла из моряков.

Несколько домов в Стахановском городке было разрушено.

Трубы металлургического завода мертво вписывались в бледную синеву неба. Ни одного дымка. Трубы не «дышали».

В той стороне, где находился порт, на самой оконечности мыса поднимались вверх густые черные клубы дыма. Так горит только нефть.

— Вы знаете дорогу к центру города? — спросил шофер.

— Езжайте прямо, и дорога вас выведет к центру. Возле заводской бухты резервуар под открытым небом дымил. Что-то там догорало, похоже — смола.

Завод остался справа. Многие цеха стояли без крыш. Обнажились стропила, каркасы — все это походило на железные скелеты.

У клуба имени Сталина они остановились. Слева в городском парке желтели листья кленов.

— Это главная улица города, — сказала Ларсон.

— Сворачивай налево, — приказал фельдфебель шоферу.

На Ленинской они увидели «опель-капитан». В машине сидел водитель.

— Эй парень, не подскажешь, где комендатура?

Шофер спал за рулем. Фельдфебель выбрался из кабины «бюссинга» и направился к «опель-капитану». Растолкав шофера и поговорив с ним, фельдфебель вернулся.

— Поехали. Сейчас будет комендатура.

У трехэтажного здания стоял бронетранспортер и две легковые машины.

— Вот это, наверное, она и есть. — Фельдфебель спрятал губную гармошку в кожаный футлярчик, сунул его в карман, открыл дверцу и спрыгнул на землю.

— Пойдемте, фрау, — сказал он.

Фельдфебель помог Ларсон, так как ступенька грузовика была очень высоко от земли, а узкая юбка мешала Астрид.

У входа в здание стоял часовой.

— Господин комендант приказал привести к нему эту женщину, — сказал фельдфебель часовому.

Тот кивнул — проходите.

В здании, на полу валялись какие-то папки, листки бумаги. Немцы не успели еще убрать коридоры.

Вошли в большую светлую комнату, где за столом сидел майор. Он был еще довольно молод, но под глазами темные круги, припухлость, что могло свидетельствовать о больных почках или ночной попойке. Верхняя пуговица кителя расстегнута. Гладкие белесые волосы зачесаны, можно сказать, зализаны назад.

При виде Ларсон офицер застегнул мундир, поднялся и пошел ей навстречу.

— Дикс, — назвал он себя. — Дойблер звонил мне. Вы фрау Ларсон? — Запах перегара, который теперь явственно ощущала Астрид, не оставлял сомнений в том, как провел майор ночь.

— Да, я фрау Ларсон, — ответила Астрид.

— Фельдфебель! В соседней комнате находится мой советник, доктор Оберлендер. Позовите его. Присаживайтесь, фрау Ларсон.

Вошел Оберлендер. Это был полноватый немец средних лет, в сером костюме со значком члена нацистской партии на лацкане.

— Добрый день, фрау Ларсон. — Оберлендер, как бы прихорашиваясь, пригладил своей пухлой ручкой ежик коротко стриженных жестких волос. — Партайгеноссе Дойблер сообщил мне, что вы можете работать переводчицей.

— Да, я знаю русский язык, — ответила Ларсон.

— Вы знаете не только язык, но и русских, — многозначительно проговорил доктор. — А это очень, очень важно, — подчеркнул он.

— Вы шведка? — спросил Дикс.

— Да, я — шведка, — ответила Ларсон.

— Где бы вы хотели работать? Гестапо? Комендатура? Хозяйственный отдел? — поинтересовался Оберлендер.

— Мне все равно. Но я уже говорила господину Дойблеру: я не выношу вида крови.

— Тогда — хозяйственный отдел.

В это время в комнату вошел, а точнее ворвался солдат.

— Господин майор? Машина генерала Макензена у подъезда.

Лицо Дикса побледнело.

Макензен?.. Дальний родственник ее матери тоже был Макензеном. Когда-то он приезжал к ним. Это было, кажется, в двадцатом или в двадцать первом году. Во всяком случае, вскоре после войны. Он был тогда еще молодым офицером. Тот ли это Макензен?

Но в это время отворилась дверь и в кабинет вошел высокий, сухопарый военный в распахнутой шинели. За ним адъютант. Комендант и доктор Оберлендер вскинули руки в нацистском приветствии. Макензен сделал ленивое движение рукой и стал стягивать кожаные перчатки.

— У вас есть связь с Синявкой? — спросил Макензен.

— Так точно, господин генерал, — зычно ответил майор, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

— Соедините меня!

Дикс бросился к телефону.

Макензен перевел взгляд на Оберлендера. Тот весь по-военному подобрался и представился. После этого Макензен посмотрел на Ларсон. Астрид уже почти не сомневалась: это — он. Конечно, прошло много лет. Но узнать его было можно.

— Это фрау Ларсон. Она будет работать у нас переводчицей, — сообщил Оберлендер.

Ее фамилия, видно, ничего не сказала генералу.

— По матери я — Берг, — решилась напомнить Астрид.

— Берг? — оживился генерал. — Дочь Анны Берг?..

— А вы — дядя Карл, — улыбнулась Астрид. — Я вас сразу узнала.

— Сколько лет!.. — воскликнул генерал. — Разве я не изменился?

— Можно сказать, не изменились. Стали только… мужественнее, — подбирая слово, которое могло бы понравиться генералу, проговорила Ларсон.

— Но неужели ты та девочка, которая ходила за мной по пятам, когда я приехал к вам на рождество? — Генерал рукой показал, какой она была тогда от пола.

— Нет, я была чуть повыше, — слегка кокетничая, сказала Астрид. — И теперь могу признаться вам, что была даже чуточку влюблена в вас. Мне очень нравились ваши роскошные усы, и так хотелось их потрогать.

— Да, у меня тогда были вот такие усы. — Губы генерала расплылись в улыбке. — Так что ты здесь делаешь? Как ты здесь очутилась?

— Я вырвалась от большевиков, дядя Карл.

— Собираешься к матери, в Стокгольм?

— Моя дочь осталась в Ростове, а без нее я, конечно, никуда не поеду.

— Ростов мы возьмем в ближайшие дни, — заверил генерал.

— Господин генерал, пятый на проводе, — сообщил Дикс.

— Извини! — генерал подошел к столу и взял трубку, которую Дикс уже положил на стол, а сам предусмотрительно сделал шаг назад.

— Я не хочу слышать ваших оправданий, — зарокотал генерал в трубку совсем другим голосом. — Я выезжаю к вам. К моему приезду дивизия должна быть готова к наступлению!

Макензен положил трубку и повернулся к майору:

— Ваши уловки меня не проведут. Как только я вошел в кабинет, я сразу понял, что вы вчера здорово нализались. Вы — храбрый офицер, Дикс! Но тыловой климат плохо на вас действует! Вы уже оправились после ранения?

— Так точно, господин генерал.

— Завтра поедете в часть. Предписание получите. Астрид, я должен попрощаться с тобой.

— Мы еще увидимся?

— Конечно.

Она подошла к генералу, и он коснулся ее лба сухими губами.

— Надеюсь, господа, — обратился он к присутствующим, — вы позаботитесь о моей родственнице.

— Не беспокойтесь, господин генерал.

Макензен и его адъютант вышли. Майор Дикс последовал за ними.

— Дикс хороший офицер, но генерал прав. Для тыловой работы он совсем не создан, — уже другим, как бы доверительным тоном заговорил с Астрид Оберлендер. — Вы будете жить здесь, в хозяйственной команде? Я распоряжусь, чтобы вам выделили хорошую комнату.

— Я хотела бы, доктор, жить не там, где работаю.

— Но это очень неудобно. У вас будет такая работа, что вы можете понадобиться в любое время.

— Все-таки я настоятельно прошу вас разрешить мне жить вне команды. Я — женщина. К тому же молодая. И не намерена заживо хоронить себя. Кроме того, я привыкла жить с удобствами. Мне нужна ванная комната, ну и все остальное. А в команде, с солдатами… Нет уж, доктор. Если мои условия вам не подходят, значит, мы не договорились. Я обращусь к дяде Карлу с просьбой подыскать мне другое место.

— Ну, если вы так настаиваете, фрау Ларсон. Но несколько дней вам все равно придется пожить в команде. Пока вы не подберете себе дом.

— Хорошо, господин доктор. Я согласна.

— Дойблер говорил мне, что у вас нет документов. Пройдемте в канцелярию. Я распоряжусь.

Они вышли из кабинета и направились в конец длинного коридора, покрытого ковровой дорожкой.

В канцелярии сидели пожилой фельдфебель и белобрысый молоденький ефрейтор.

По тому, с каким рвением оба вскочили, Астрид поняла, что Оберлендер имеет воинское звание и немалое.

— Оформите документы фрау Ларсон.

— Будет исполнено, господин доктор.

Когда Оберлендер ушел, фельдфебель достал бланки паспортов.

— Вы — немка? — спросил он Ларсон.

— Я — шведка.

— Но у меня только бланки паспортов для русских и лиц немецкой национальности. Одну минутку, фрау Ларсон. Я должен справиться у доктора.

Через несколько минут фельдфебель вернулся. Взял бланк и стал заполнять.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот восьмой.

— Место рождения?

— Стокгольм.

Когда все графы были заполнены, фельдфебель сказал:

— Осталось только поставить печать. Сходи-ка, Ганс, — приказал фельдфебель ефрейтору.

Пока ефрейтор ходил ставить печать, фельдфебель заполнил еще один листок.

— Это вам предписание в хозотдел. Начальник хозотдела майор Нейман. Там вас поставят на довольствие.

Ефрейтор принес паспорт.

— Хозяйственный отдел в соседнем здании, — сообщил фельдфебель.

И вот впервые после того, как Астрид увидела первого немца, она вышла одна, без сопровождавших, на улицу. Идти сразу в хозяйственный отдел не хотелось. Кроме того, Ларсон решила проверить: действительно ли она свободна? Не будет ли идти за ней соглядатай?

Ларсон направилась в сторону городского парка. До него было всего полквартала. Она шла, не оборачиваясь, и только, когда переходила улицу, оглянулась.

В парке Ларсон присела на скамейку, вытащила из кармана паспорт. На синей обложке черным было оттиснуто: «Для лиц немецкой национальности». Вверху герб — орел со свастикой.

В паспорте в графе национальность стояло: «Подданная шведского короля. Находится под защитой германской армии».