К чему еще рассуждать, все, наверное, и так поняли, какой у нас народ. Если, имея это в виду, говорить о полицейских, то их безразличие к делам становится понятным и неудивительным. Возьмем, к примеру, борьбу с азартными играми: в старые времена за игорными притонами стояли очень авторитетные люди, у них власти не только не могли устроить обыск; даже когда в притоне кто-то расставался с жизнью, им все сходило с рук, а убивали там довольно часто. Когда создали полицию, притоны по-прежнему были открыты, кто бы посмел прикрыть лавочку? Ответ и без меня ясен. Однако закрыть на них глаза тоже не годилось, как же быть? Выход нашелся – проверяли и заводили дела лишь на самые маленькие заведения, иногда арестовывали там несколько старичков и старушек, изымали несколько колод карт, накладывали штраф юаней на десять. Можно считать, что полицейские тем самым выполнили свой долг, дело получило нужную огласку в обществе, и достаточно. В этом деле или десяти других следствие изначально все спускало на тормозах. Тем самым плодились те, кто трудился не на совесть, а ради пропитания. Раз обществу была не нужна настоящая полиция, то к чему полицейскому за шесть юаней надрывать живот. Это же ясно.

После этого бунта проблем у нас прибавилось. Молодые парни немало награбили, можно сказать разбогатели. Некоторые ходили в двух куртках, другие напяливали на десять пальцев десять перстней, с самодовольным видом разгуливали по улицам, искоса поглядывали на полицейских и фыркали. Мне оставалось лишь отводить глаза; раз уж мы, полицейские, промолчали, когда вершилось такое большое безобразие, то кого же винить, что теперь нас никто не воспринимает всерьез? Повсюду расцвели игорные дома, деньги-то дармовые, проиграл – не жалко. Мы не осмеливались их проверять, но даже если бы захотели, то не смогли, притонов развелось слишком много. Услышав за стенами возгласы «Девятка», «Пара», оставалось лишь притвориться, что ничего не слышал, и потихоньку пройти мимо. Раз народ играет по домам и не суется на улицу, то и ладно. Увы! Даже этой чести они нам не оставили! Те парнишки в двух куртках нарочно хотели показать, что совсем не боятся полиции – их деды, отцы не боялись полицейских, да и не видели их никогда, чего же им всю жизнь страдать от притеснений полиции? Играть их устраивало только на улице. У кого были кости, те сразу делали ставки и играли, сидя на корточках. У кого была пара каменных шариков, те подбрасывали их ногами, играть можно было и вдвоем, и впятером: «Ставлю по мао[12] за каждый удар, кто играет? Ладно! Подавай!» Раз, шар наталкивается на другой, один мао готов. Игра шла серьезная, за какой-то час из рук в руки переходило несколько юаней. И все это у нас прямо под носом. Что же нам было делать? Разбираться! А делать это нужно было в одиночку, а из оружия у тебя лишь сабля, которой даже доуфу[13] не отрежешь, играли же группы молодых парней. Умный человек не будет нарываться на неприятности, вот и обходили полицейские игроков подальше, чтобы не вмешиваться. Однако, если по несчастью наткнешься на проверяющего, то услышишь: «Ты разве ослеп? Не видишь, что у тебя тут на деньги играют?» И тогда, как минимум, выговор обеспечен. Кому жаловаться на такую несправедливость?

И подобных ситуаций было великое множество! Взять, к примеру, меня самого: если бы не старая сабля болталась на боку, а был пистолет, то я бы ни с кем не боялся повздорить. Шесть юаней, конечно, не стоили того, чтобы рисковать жизнью, но даже у фигурок из глины имеется твердость, попробуй сорви на них гнев. Но в моих руках пистолета не было, огнестрельное оружие имелось у бандитов и солдат.

Увидев, что солдат отказывается заплатить рикше за проезд, да еще бьет того ремнем, я не рисковал без подобострастной улыбки утихомирить солдата, чтобы тот ушел. У него ведь пистолет, и ему ничего не стоит выстрелить, что страшного в гибели полицейского! Однажды в каком-то третьесортном публичном доме солдаты убили троих наших, так мы даже убийц не смогли арестовать. Трое парней погибли ни за что, и никто за это не заплатил, даже нескольких десятков ударов палкой не всыпали! Они могли стрелять, когда хотели, а мы оставались с пустыми руками, у нас ведь была культурная работа!

В общем, полицейские были совершенно излишними в обществе, где наглость была в почете, а нарушение порядка считалось геройством. Осознав это да вспомнив фразу «Когда недокармливают, то сил не хватает», любой, наверное, поймет, что я имею в виду. Если нам не спускать все на тормозах, то как быть? Я полицейский, не прошу никого меня простить, мне хотелось лишь высказаться, излить душу, чтобы все поняли положение.

Пожалуй, расскажу и о самом наболевшем.

Прослужив один-два года, я стал довольно заметной фигурой среди своих товарищей. Когда возникало важное дело, начальство всегда отправляло меня первым разобраться. Но сослуживцы из-за этого не испытывали ко мне зависти, ведь и в решении их личных дел я тоже принимал участие. Поэтому каждый раз, когда возникала вакансия комвзвода, все мне шептали: «В этот раз наверняка тебе предложат», как будто они мечтали видеть меня своим командиром. Хотя эта должность так мне и не досталась, но мои способности были известны всем.

Секрет моей ловкости в делах можно увидеть во всем, о чем я рассказывал раньше. Например, кто-то заявлял о краже и мы с сержантом отправлялись на расследование. Мы поверхностно осматривали окна, двери, двор, попутно вворачивая словцо, где у нас пост, сколько раз ночью здесь проходил патруль, и все это произносилось с подробностями, со вкусом, как будто мы трудимся больше всех. Затем, обнаружив неплотно закрытые окна или двери, мы мягко по форме, но жестко по сути, переходили в контратаку: «Эта дверь не очень надежна, следует поставить иностранный замок! Замок надо ставить пониже, где-нибудь ближе к порогу, тогда вору будет неудобно его нащупать. Еще можно завести собаку, держать ее следует в комнате; если она услышит шорох, то сразу залает, маленькая собака в комнате лучше трех здоровых псов во дворе. Посмотрите, господин, мы постараемся быть бдительны, но и вы должны быть внимательнее, и если мы объединим силы, тогда точно ничего не пропадет. Хорошо, ну мы пошли, ночью выпустим дополнительные патрули. Отдыхайте, господин!» Тем самым мы снимали с себя ответственность, а пострадавшему следовало поскорее ставить замки и заводить собаку. Если хозяин был доброжелателен, то он нам еще и чаю предлагал. Вот в этом и состояло мое умение. Я делал так, чтобы и ответственность не нести, и людям не показать свою халатность. С помощью красивых и сладких речей можно было спихнуть с себя ответственность, и тогда беда точно обходила нас стороной. Все сослуживцы владели этим приемом, но их устам и выражению лица недоставало живости. Одно и то же ведь можно сказать по-разному и, приняв правильный вид, можно было запускать слова туда и обратно, как будто они на пружине. В этом отношении я превосходил всех, причем они и при желании этому не научились бы, это ведь врожденный талант!

Когда же я в одиночку нес ночное дежурство и видел вора, угадайте, что я делал? Я прижимал к боку саблю, чтобы она не бренчала. Пусть вор лезет через стену, а я пойду своей дорогой, и не будем тревожить друг друга. Мне разве хочется, чтобы он заимел на меня зуб, а затем стукнул кирпичом в темном закоулке, кому это надо? Вон, дуралей Ван Девятый разве не ослеп на один глаз? И это он еще не вора ловил! Однажды они с Дун Чжихэ стали на перекрестке насильно резать людям косы, у каждого в руке было по ножу; как видели у кого косичку, так останавливали и срезали. М-да! А народ-то запомнил! И вот, когда дуралей Ван Девятый один шел по улице, кто-то ему прямо в лицо бросил пригоршню извести: «Это тебе за косу, мать твою!» Так он и ослеп на один глаз. Вот и рассудите, если службу нести не как я, то можно ли на ней остаться в живых? Во что бы полицейский ни решил вмешаться, люди считали, что он сует нос не в свое дело. Как же быть?

Мне не хотелось, как дуралею Вану Девятому, ни за что ни про что лишиться глаза, уж лучше им на этот мир смотреть. Потихоньку я обходил стороной вора, голова же моя была полна дум, я думал о своих осиротевших детях, о том, как прокормиться в этом месяце. Может, кто-то и ведет хозяйственные расчеты в серебряных юанях? Мне же приходилось учитывать каждый медяк. Когда оставалось на несколько медяков больше, на сердце становилось легче, а когда на несколько меньше, то я падал духом. Еще воров ловить! Кто из нас не бедняк? Когда нищета припирает к стенке, любой пойдет воровать, голоду не ведомы приличия!