Прислушаемся к мнению авторитетного ученого, рассуждающего об относительных достоинствах «занавешенных» (то есть долгое время не допускавшихся к читателю) литературных произведений: «Лучшие произведения эротической литературы (речь идет только о русской традиции) так или иначе нашли себе дорогу в печать на протяжении XIX, а затем и XX века, и неважно, что при публикации они получали скромное название любовной лирики» ^[1]. Это утверждение бесспорно, если только отвлечься от тех цензурных (и автоцензурных) обстоятельств, в которых пребывала русская литература на всем протяжении своей печатной истории.

Между тем при одном только взгляде, например, на издание стихотворений А. С. Пушкина нельзя не удивиться обилию отточий на месте отдельных слов и целых строк – они проставлены не поэтом, но цензорами: это замена авторских обсценных слов и «непристойных» фраз.

Есть и иные примеры.

Опубликованное в 1755 году произведение М. М. Хераскова «Сонет и Эпитафия» начинается так:

Вместе с тем это сочинение Хераскова входит в рукописный сборник эротической литературы (составлялся в середине XIX века) с иным первым стихом:

Я век свой по свету за еблею скитался… ^[3]

Можем ли мы уверенно говорить о том, что подобный вариант – просто шалость составителя сборника или читателя, переиначивших на свой вкус стихотворение, а не подлинный авторский текст, категорически недопустимый для печати ни в какие прежние времена и потому неопубликованный, но известный изустно? Автограф автора отсутствует, а между прочим, составитель сборника явно был просвещенным знатоком – под текстом стоит точная дата: 1755 год.

Похожая ситуация с лермонтовским стихотворением «Он был в краю святом…», которое не публиковалось при жизни поэта, а впервые напечатано в 1861 году в № 1 журнала «Библиографические записки» (кстати, с опущенным, но легко угадываемым обсценным словом):

Это по форме неоконченное стихотворение, возможно, таким и было создано М. Ю. Лермонтовым – но автограф не сохранился, и уверенно судить о том, что именно такой вариант является подлинным авторским текстом, нет оснований. Зато в одном из рукописных собраний эротики (второй половины XIX века) этот текст записан со следующим окончанием (которое, конечно, невозможно было воспроизвести в подцензурной печати):

Можно было бы привести еще множество примеров, свидетельствующих о том, что, увы, не всё из созданного в отечественной литературе в эротическом роде и достойного публикации «нашло себе дорогу в печать».

Есть и иные примеры (хоть и немногочисленные) того, как, хитро маскируясь или просто не будучи опознанными цензорами, подобные тексты оказывались напечатанными.

В написанной Пушкиным совместно с П. А. Вяземским стихотворной шутке «Надо помянуть, непременно помянуть надо…» есть такая строка:

Невозможное в подцензурной печати слово член здесь маскируется под обозначение должности некоего Аникина в каком-то Банке. На самом деле речь именно о мужском половом члене легендарного гайдука Петра I Аники: в «Кабинете Петра Великого», то есть в Кунсткамере, он хранится заспиртованным «в банке». Знай о том цензор, мы и в этом случае увидели бы на месте печатаемой – строчку отточий.

Другой подобный случай удавшейся маскировки обсценного – в поэме В. В. Крестовского «Фрина» 1861 года:

Искушенный читатель обильной уже к тому времени непечатной, но распространявшейся в рукописных копиях эротической литературы, конечно, знал обсценное значение слова плешь да еще в сочетании с Приапом – героем поэм классического «барковского» цикла; но вряд ли цензор мог предъявить Крестовскому (за которым, правда, была репутация поэта «непристойностей» – в специфическом российском консервативном представлении о допустимом в печати) претензию в откровенном неприличии текста, не обнаружив собственной нравственной «испорченности».

Все это примеры того, что русская литература с самого возникновения светского книгопечатания – а развилось оно в настоящем массовом выражении совсем недавно, немногим больше двух сотен лет назад, – жила в двух планах: официально разрешенном под присмотром нравственной (конечно, и политической) цензуры; и в «вольном» проявлении, в течение долгого времени, почти до наших дней, продолжая многовековую российскую рукописную традицию бытования и распространения, а с некоторых пор в форме «вольного книгопечатания».

Последнему – вольному русскому книгопечатанию – положили основание А. И. Герцен и Н. П. Огарев, заведя с 1853 года в эмиграции в Лондоне первую Вольную русскую типографию (вслед за нею появились русские типографии в Лейпциге, Женеве и др.) ^[5]. Разумеется, эта деятельность была политизирована, и русские заграничные типографии заводились прежде всего для печатания антимонархических и антиправительственных листовок, книг, газет и журналов (вспомним герценовские «Колокол» и «Полярную звезду»). Но уже в первых подобных изданиях, наряду с политическими, печатались и запрещенные к печати эротические сочинения Пушкина, А. И. Полежаева, Лермонтова… ^[6] Были организованы разнообразные каналы для распространения этих книг в России: южный морской путь, по которому книги переправлялись через итальянских и константинопольских книгопродавцев в Одессу, а оттуда в Киев. Часть книг шла через открытую австрийскую границу в Польшу. Был организован и северный канал – через Финляндию и Швецию.

Тем временем в самой России с середины XIX века происходит интенсивное рукописное тиражирование эротической литературы. Похоже, что заграничное русское книгопечатание было стимулирующим примером для такой деятельности, а ее содержательной базой послужили прежде всего рукописные сборники «Девичья игрушка» – с третьей четверти XVIII века распространявшиеся под именем Ивана Баркова собрания од, стихотворений, драматических произведений и т. п. До сих пор неизвестно, какие именно из составляющих «Девичью игрушку» текстов написаны самим переводчиком и поэтом Иваном Барковым, с именем которого впредь стали связывать всю подобную литературу.

К середине XIX века «барковиана» пополнилась многочисленными произведениями Пушкина, Полежаева, Н. М. Языкова, Лермонтова, а число собирателей умножилось такими именами, как В. И. Даль – собиратель пословиц и поговорок, значительное число которых по своей «скабрезности» (с точки зрения цензуры) не могло быть напечатано, А. Н. Афанасьев – собиратель русских народных сказок (можно повторить сказанное по поводу собрания Даля). Наряду с этим, как теперь становится ясно после изучения закрытых прежде архивных коллекций, существовало очень крупное рукописное собрание под названием «Еблематически-скабрезный Альманах. Собрание не изданных в России тайных хранимых рукописей знаменитейших писателей древности, Средних веков и Нового времени. Из бумаг покойного графа Завадовского и других собирателей» ^[7]. До сих пор не выяснено, кто из многочисленных (и каждый по-своему знаменитый) графов Завадовских составил это замечательное по своему объему и разнообразию эротических текстов собрание; очевидно лишь, что с 1855 года оно пошло, так сказать, по рукам и стало интенсивно вручную тиражироваться и пополняться за счет увеличивавшегося числа эротических литературных произведений разных жанров. По количеству выявленных к настоящему времени рукописных копий этого многотомного собрания можно судить о том, что именно оно, наряду с проникавшими в Россию изданиями заграничных русских типографий, служило основным источником знакомства читателей с отечественной эротической литературой.

Короткий период цензурных послаблений начала XX века, когда оказалось возможным публиковать то, что прежде, несомненно, было бы запрещено, очень быстро сменился жесткой советской «цензурой нравов» и снова вернул ситуацию с распространением эротики в прежнее русло – рукописные копии и заграничные русские издания (это стало именоваться, соответственно, самиздатом и тамиздатом).

Обыкновенные русские качели…

^[1] Степанов В. П. Списки «Барковианы» в Рукописном отделе Пушкинского Дома // «А се грехи злые, смертные…»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X – первая половина XIX в.). М., 1999. С. 604.

^[2] Ежемесячные сочинения. 1755. Август. С. 166.

^[3] ОР РНБ. НСРК. Q 735.

^[4] ОР РНБ. НСРК. Q 743.

^[5] См.: Сажин В. Н. Вольная русская печать за границей в 1850-х – начале 1880-х гг. // Книга в России: 1861–1881. М., 1988. Т. 1. С. 48–54.

^[6] В советской пропаганде положено было всячески акцентировать, конечно, политическое содержание и роль вольной русской заграничной печати и умалчивать о ее эротической составляющей. Тот же характер носили и антологии: Вольная русская поэзия второй половины XVIII – первой половины XIX века. Л., 1970 (Б-ка поэта; Большая сер.); Вольная русская поэзия второй половины XIX века. Л., 1959 (Б-ка поэта; Большая сер.). Не только тексты, но даже библиографические сведения об их напечатании изгонялись из соответствующих справочных изданий. Так оказались напрочь исключенными книги эротического содержания из кн.: Сводный каталог русской нелегальной и запрещенной печати XIX века: В 3 т. 2-е изд. М., 1982. Из библиографического указателя Л. М. Добровольского «Запрещенная книга в России: 1825–1904» (М., 1962) советская цензура изъяла сведения об уничтоженных по указанию цензуры дореволюционной таких книг, как, например, «Гигиена любви» (М., 1888), «Любовные страсти и нравственные недуги» (М., 1902), «Онанизм, садизм и содомия у женщин» (М., 1881), – переводных по преимуществу, относившихся скорее к области медицины и психопатологии, нежели к эротической литературе; но даже такие книги запрещались дореволюционными цензорами, а упоминания о них не допускались советскими. Кстати говоря, политизация истории российской цензуры и книгопечатания от советской науки – будто по наследству – перешла к зарубежной. Это заметно, например, по организованной два десятилетия назад американо-российской выставке «Цензура иностранных книг в Российской империи и Советском Союзе» (см. каталог под таким названием: М., 1993), где ни словом, ни экспонатом не представлена цензура многочисленных книг эротического содержания, так или иначе проникавших в Россию из-за границы.

^[7] См.: Под именем Баркова: Эротическая поэзия XVIII – начала XIX века. М., 1994. С. 378–379 (примечания Н. Сапова).