Когда 18 августа 1914 года из патриотических соображений Петербург стал именоваться Петроградом, эта трансформация имени города (сугубо политическая), по-видимому, не внесла заметных перемен в самосознание его жителей. Сосуществование, параллельное употребление обоих названий в городской жизни (повседневном общении, титульных данных издательств, наименовании обществ и тому подобном) не носило, кажется, какой-либо тенденциозной окраски и не определялось политическими или национальными пристрастиями. Хотя, разумеется, факт переименования был знаменателен, но называвший себя в эти годы петербуржцем скорее следовал привычке. Да и наименование петроградского не означало непременно антинемецкого.
Иное дело – переименование 26 января 1924 года Петрограда в Ленинград. Политическая, идеологическая окраска этого события была недвусмысленной и обязывающей следовать единственно возможному наименованию (об авторитарности новой власти говорить излишне). Тем не менее рудиментарные проявления имени Петербурга так или иначе еще возникали: то, например, в доходивших до прилавка книгах издательства «Круг», неуклонно ставивших его на титуле (правда, только в 1924 году); то в наименовании созданного еще в 1921 году общества «Старый Петербург» (лишь в 1925 году оно стало называться «Старый Петербург – Новый Ленинград» и в таком – двойственном – наименовании просуществовало до февраля 1938 года, когда было ликвидировано); то в написанном 17 декабря 1924 года стихотворении О. Э. Мандельштама:
Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима! [1]
Дважды повторенный здесь стих со словом «петербургская» мог уже вызвать подозрение в нежелании поэта переселяться в Ленинград из более привычного ему (хоть и объявленного несуществующим) Петербурга.
Тем более эпатирующей станет (хоть и двойственной) позиция Мандельштама в написанном ровно через шесть лет, в декабре 1930 года, стихотворении «Я вернулся в мой город, знакомы до слез…». В первой публикации 23 ноября 1932 года в «Литературной газете» ему будет придано заглавие «Ленинград», но ни эта уловка, ни промерцавший во втором стихе «рыбий жир ленинградских ночных фонарей» не затушевывают с категорическим вызовом прозвучавшего анахронизма:
Петербург! я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург! у тебя еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса [2].
Это было возвращением на утраченную или утрачиваемую родину, к родным могилам («мертвецов голоса»), на родину, едва ли не становящуюся последним пристанищем поэта. Нередкая в литературе ситуация возвращения столичного жителя на «тихую родину» здесь остранена тем, что это перемещение происходит в пространстве одного и того же, лишь по иному называемого, топоса.
С той же двойственностью и со схожей оппозицией рождения / умирания встречаемся в «Козлиной песне» К. К. Вагинова, написанной во второй половине 1926 года и опубликованной осенью 1927-го. Напомню не раз цитировавшееся место из «Предисловия, произнесенного появившимся посредине книги автором»: «Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается – автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер» [3]. Что делает автор-гробовщик? Он сочиняет роман о жизни в якобы несуществующем городе – но со вполне реальными героями и обстоятельствами, тем самым дезавуируя свое утверждение о смерти Петербурга. Иными словами, он, как и Мандельштам несколькими годами позже, приходит в него умирать.
Это маргинальное состояние Петербурга, старого города внутри народившегося нового – Ленинграда, тогда же, когда и у Вагинова, в 1926–1927 годах, будет обозначено Д. И. Хармсом в его «Комедии города Петербурга». В соответствии со своей историософией и поэтикой Хармс соединит в пространстве одного текста и в одно время императоров Петра I и Николая II, Фамусова из «Горя от ума» А. С. Грибоедова и современного комсомольца Вертунова. В финале комедии зайдет знаменательный спор: «Мария Павловна, – скажут об одной из героинь пьесы, – приехала в столицу к жениху.
К о м с <о м о л е ц> В е р т <у> н о в
В какую столицу?
Н и к <о л а й> II
В Петербург
Щ е п к и н
В Ленинград Ваше Величество
К о м с <о м о л е ц> В е р т <у> н о в
В какой такой Петербург?!
Н и к <о л а й> II
В город Пе – тер – бург» [4].
Пьеса окончена (несмотря на кажущуюся фрагментарность целого и как бы обрывающуюся на полуслове последнюю сцену). Комсомолец Вертунов остается со своим Ленинградом в одиночестве. И хотя мы – читатели, зрители «Комедии…», сам автор – понимаем его объективную правоту (за одним нюансом: Ленинград в пору написания пьесы уже давно не был столицей!), все же сам Хармс ставит точку в споре; он подписывает последнюю сцену: «24 сентября 1927 года. Петербург» [5]. И делает это не впервые и не в последний раз. Не будучи в этом отношении педантом и не обозначая под каждым своим произведением место его написания, Хармс все же то и дело после даты помечает: «Петербург». Таких текстов, творческих и эпистолярных, за 1926–1934 годы у Хармса более десятка.
Вероятно, случаи Мандельштама, Вагинова, Хармса не уникальны. Наверняка при тщательном исследовании творчества и самосознания писателей 1920–1930-х годов обнаружатся те, кто, подобно названным авторам, ощущали прочную связь с насильственно отторгаемым топосом, кто сознавал за этим городом и, соответственно, за собой весомый пласт утрачиваемой культуры, изгоняемой и поглощаемой новым, навязываемым извне Ленинградом. В плане психологическом это означало драматическое столкновение сознания своей миссии хранителя старой культуры с отторгающей ее новой силой.
Чем далее, тем неуклоннее в этом противостоянии формировалась психология несправедливо ущемляемого, изгоняемого, теряющего родину маргинала. Не есть ли перечисленные свойства таковыми, которыми обозначается психология провинциального жителя? Так мыслящий свое место петербуржец становился провинциалом в новом Ленинграде. В этом случае можно индентифицировать такие явления, как бесследное исчезновение писателя Л. И. Добычина или героя хармсовского стихотворения «Из дома вышел человек» с широко распространенным бегством провинциального жителя со своей родины, когда там, на родине, жизнь становится смертельно невыносимой. Так решали эту дилемму Добычин (в собственной судьбе), Хармс (в творчестве), иначе решили за Мандельштама. Были и другие, не менее драматичные пути разрешения этого диалога.
Но, кажется, существовал и иной путь.
Можно было осознать, что деление на столицу и провинцию есть лишь некая (впрочем, не умозрительная, а реальная), но все-таки условность, если дать себе отчет в том, что вся земная жизнь только провинция вечности – мира, в котором все уравнены и который один и есть наша подлинная столица.
[1] Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб., 1995. С. 182 (Новая Б-ка поэта; Большая сер.).
[2] Там же. С. 194.
[3] Вагинов К. Козлиная песнь: Романы. М., 1991. С. 13.
[4] Хармс Д. Полн. собр. соч. <В 5 т. 6 кн.>. Л., 1997–2001. Т. 2. С. 237.
[5] Там же.