О многом в настоящем докладе сказано не будет. Тому есть разные причины.
С 1925 года Ф. К. Сологуб являлся председателем секции детской литературы Союза писателей, а затем, до самой смерти в декабре 1927 года, председателем правления Союза писателей. Д. И. Хармс с 1925 года в качестве члена Ленинградского отделения Союза поэтов регулярно посещал его заседания, происходившие тогда в том же здании на набережной Фонтанки, 50, где заседал и Союз писателей. С 1927 года Хармс приобщился к творчеству для детей. Все эти годы Хармс регулярно выступал с чтением своих произведений, в том числе и на заседаниях Союза писателей. Но происходило ли это когда-либо в присутствии Сологуба, знал ли вообще Сологуб о существовании писателя Хармса, сведений не обнаружено.
Так что на тему «Сологуб и Хармс» нам сказать нечего.
Имеется некоторое количество сведений об интересе, с другой стороны, Хармса к творчеству Сологуба.
Самые ранние из таких сведений совпадают с тем временем, когда Хармс оказался в писательской среде, и относятся к весне 1925 года. В апреле он советует своей будущей жене, с которой тогда только что познакомился: «Почитай мои любимые стихи, которые я тебе читал однажды. Федор Сологуб. Колыбельная. Например» (оригинал по-немецки) [1]. Какую именно из нескольких сологубовских «Колыбельных» Хармс имел в виду, можно предположить по другой записи в его записной книжке: примерно в июне – июле того же года в списке произведений разных поэтов, которые Хармс любил читать наизусть со сцены или, по-видимому, в различных компаниях, у него фигурируют «Колыбельная песня» и «Все было беспокойно и стройно, как всегда…» [2]. Можно предположить, что первое – «Лунная колыбельная» (первоначально опубликованная под заглавием «Колыбельная»), поскольку оба эти стихотворения Сологуба написаны почти одновременно (20 и 24 марта 1907 года) и соседствовали в изданиях. Есть в этом перечне «наизустных», как выражался Хармс, и еще одно стихотворение Сологуба: «Простая песенка» [3]. Наконец, всё в том же 1925 году (примерно в сентябре), возможно при прослушивании чтения другом Хармса, поэтом А. И. Введенским, неназванного (впоследствии не сохранившегося) своего произведения, Хармс делает такую краткую запись: «Непременно рядом с землей. Дальше Мелкий бес» [4]. Из-за неясности повода, по которому сделана эта заметка, она не поддается интерпретации.
По воспоминаниям Н. И. Харджиева, Хармс восхищался рассказом Сологуба «Маленький человек» [5]. Главный герой, которому «немного недоставало до среднего роста», на первом же году семейной жизни вдруг озаботился тем, что жена его, которая была «высока и объемиста», раздобреет и со временем станет еще крупнее. «Разница в росте супругов нередко вызывала насмешливые замечания знакомых». Такова завязка рассказа. Далее маленький человек добывает волшебный напиток, уменьшающий рост, чтоб уподобить себе свою супругу. Но когда он надеется тайком напоить ее, она, заподозрив неладное, меняет стаканы. Маленький человек выпивает волшебный напиток и постепенно уменьшается в росте настолько, что однажды превращается в пылинку, которую уносит порыв ветра. Хармсу могли быть близки в рассказе Сологуба оба основных мотива: инверсии (превращении большего в меньшее) и чуда. Вместе с тем нельзя не обратить внимания на, скажем так, собственно проблематику рассказа. Ее отражениями у Хармса являются, возможно: во-первых, миниатюра под заглавием «Басня», начинающаяся: «Один человек небольшого роста сказал: „Я согласен на всё, только бы быть хоть капельку повыше“. Только он это сказал, как смотрит – стоит перед ним волчебница…» Ну и так далее. Во-вторых, драматическая миниатюра, имеющая заглавие: «Разница в росте мужа и жены». В-третьих, серия шуточных рисунков Хармса, которые изображают его друзей – идущую под руку семейную пару: высокую Т. А. Мейер и маленького, едва ей по локоть, Л. С. Липавского [6].
Наконец, исследовательница Н. В. Барковская написала о сопряжении цикла «Случаи» Хармса с «Книгой сказок» Сологуба [7], а в монографии М. М. Павловой «Писатель-инспектор: Федор Сологуб и Ф. К. Тетерников» эти наблюдения были развиты и дополнены [8].
Тему интереса Хармса к творчеству Сологуба должен венчать составленный Хармсом своеобразный проспект, как можно предполагать, многотомной антологии русской литературы, в которую, наряду с другими, он включил «Избранное» Сологуба [9].
Тот, кто пожелает углубиться в тему, о которой я сейчас говорю, – «Хармс и Сологуб», – не должен будет миновать и одного поразительного этического совпадения: проповедовавшегося обоими писателями сходного отношения к детям. Приведу лишь несколько цитат.
«Не могу понять двух вещей на свете <…>, как могут люди восхищаться солнцем и умиляться над детьми»; «Иметь детей хотят только тупые ограниченные люди»; «Человек, который выявил себя в своей жизни во всей полноте, законченно проявил свою личность, не может любить детей или желать ребенка. Его круг закончен, к ребенку он отнесется только враждебно»; «Я знаю, как их заставить плакать в три ручья. Буквально в три ручья…» и так далее. Так говорил Сологуб [10].
«Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать»; «Вот <…> дети. О них говорят, что они невинны. А я считаю, что они, может быть, и невинны, да только уж больно омерзительны, в особенности когда пляшут. Я всегда ухожу оттудова, где есть дети»; «О детях я точно знаю, что их не надо вовсе пеленать, их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А чтобы из ямы не шла вонь разложения, ее можно каждую неделю заливать негашеной известью»… и так далее. Так писал Хармс [11].
Как ни удивительно, фоном этих высказываний являются – тоже почти идентичные – воспоминания современников о ласковом обращении и Сологуба и Хармса с детьми.
Таким образом, очевидно, что первоначальные наброски темы «Хармс и Сологуб» уже существуют в исследовательской литературе, а неприятная перспектива углубления в эту тему, имея в виду неизбежную интерпретацию этически болезненного материала, побуждает меня ограничиться уже сказанным.
Перехожу к другой паре персонажей своего доклада: Сологуб↔Зощенко.
Не могу что-либо содержательное сообщить об интересе Сологуба к Зощенко. Летом 1923 года Сологуб приглашал Зощенко к себе (повод неизвестен), но, по сведениям жены приглашенного, Зощенко «не пошел». Они могли, конечно, встречаться в Союзе писателей: например, 10 июня 1925 года на секции критиков и историков литературы И. А. Груздев выступал с докладом о Зощенко и современной литературе. Но сведения об их прямых контактах мной не обнаружены. О мнении Сологуба по поводу литературного таланта Зощенко можно судить по единственному высказыванию на эту тему, зафиксированному В. В. Смиренским: «<Зощенко> идет по линии великой русской литературы от Марлинского, Сенкевича, Маркевича – вплоть до Лейкина… Причем такие писатели – как Толстой Лев – и Достоевский – разумеется, совсем от этой линии в стороне» [12]. И без пространного комментария очевидно, какое место Сологуб отвел Зощенко в иерархии русских писателей.
Еще меньше имеется сведений для суждения о том, какое место в истории литературы, в свою очередь, отводил Сологубу Зощенко. Известно только, что в 1919 году Зощенко работал над книгой «На переломе», в которой намеревался подвергнуть ревизии «умирающую литературу» (его выражение) 1900–1910-х годов, – тогда он с пристрастием читал статью Л. Я. Гуревич «Оторванные души (о Леониде Андрееве и Федоре Сологубе)» в ее книге «Литература и эстетика. Критические этюды» (сохранилась с пометами Зощенко в его библиотеке).
Так что и об этой паре персонажей своего доклада мне сказать нечего.
Перейду, наконец, к третьей: Зощенко↔Хармс.
Не стану превращать свой доклад в пародию и умствовать по поводу того, что, по сведениям художника Б. Ф. Семенова (сотрудничавшего с обоими писателями), Зощенко любил детское стихотворение Хармса 1939 года «Бульдог и таксик» («Над косточкой сидит бульдог…»). Ничего больше насчет интереса Зощенко к Хармсу мне неизвестно, так что и говорить об этом больше нечего. Отмечу только, что Зощенко в 1930-е годы стал писать рассказы для детей и иной раз печатался в тех же детских журналах, что и Хармс. Например, в третьем номере журнала «Чиж» за 1937 год, где была напечатана приснопамятная «Песенка» Хармса («Из дома вышел человек…»), напечатан рассказ Зощенко «Глупая история» – такое совпадение. Действительно «глупая история» с политизацией цензурой содержания невинного стихотворения Хармса и с последовавшим на некоторое время отлучением писателя от публикаций не могла не быть известной Зощенко, поскольку стала тогда, так сказать, новостью дня.
Значительно больше можно сказать о заинтересованном, на мой взгляд, чтении Хармсом произведений Зощенко.
Начать с того, что в конце декабря 1929 года в записной книжке Хармса отмечен, по-видимому, библиотечный шифр неназванной книги Зощенко [13]. В сентябре 1934 года Хармс пишет для себя памятку о необходимости среди прочих книг прочитать к 1 октября «Избранное» Зощенко [14]. Он, безусловно, читал и «Возвращенную молодость» Зощенко, печатавшуюся в июне – августе 1933 года в «Звезде»: упоминание этого произведения находим в письме Хармса конца 1933 года к актрисе К. Пугачевой [15].
Стоит перечислить заглавия рассказов и фельетонов Зощенко 1925–1930 годов: «Уличное происшествие», «Несчастный случай», «Мелкое происшествие», «Веселенькая история», «Шапка», «Необыкновенная история» и так далее и тому подобное (всего более 20 вариантов) и сравнить их с заголовками произведений Хармса 1934–1940 годов (обращаю внимание на эту хронологическую последовательность): «Происшествие на улице», «Случай с моей женой», «История», «Шапка», «Исторический эпизод», целый цикл «Случаи» и тому подобное (около 20 вариантов), – чтоб задуматься о том, насколько случайны эти подобия и нет ли здесь следов внимательного чтения Хармсом произведений Зощенко.
Наконец, нельзя не обратить внимания на сходство концовок некоторых рассказов Хармса с тем же элементом у Зощенко, когда тот описывает различные происшествия. Например. «Толпа стала редеть. Так и разошлись» («Уличное происшествие»); «После этого народ стал спокойно расходиться» («Научное явление») – это у Зощенко. «И действительно командир полка утонул. Народ начал расходиться» («На набережной нашей реки…»); «Толпа, удовлетворив свои страсти, – расходится» («Суд Линча») – это Хармс. Вот как заканчивается повесть Зощенко «Возвращенная молодость»: «Я не хочу больше думать. И на этом прерываю свою повесть». А вот окончание повести Хармса «Старуха»: «На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась».
Следовало бы сопоставить не только заглавие «Голубой книги» Зощенко (1934 год) с «Голубой тетрадью» Хармса (1936–1937 годы), но и самую их структуру и содержание: и там и здесь тексты представляют собой пронумерованные назидательные рассуждения на ту или иную житейскую тему, комментируемые далее конкретными историями из жизни, – разумеется, у Хармса все минимализировано.
Из сказанного следует, что в обозначенном направлении исследователя могут ожидать содержательные находки для полезных историко-литературных интерпретаций.
Я же на эту тему больше ничего не скажу.
Мне представляется интереснее перейти наконец от перечисления того, о чем не будет речи в настоящем докладе, к сюжету, которому мой доклад посвящен. В нем, в этом сюжете, удивительным образом оказались объединены все три персонажа: Сологуб, Хармс и Зощенко.
Итак. В самом начале 1980-х годов инженер Светозар Шишман записывал воспоминания разных людей, жизненные пути которых так или иначе пересекались с Хармсом, – они были друзьями или знакомыми родителей Шишмана, в 1931 году окончивших курсы искусствоведения при Институте истории искусств (слушателем этих курсов был и Хармс). В числе информантов Николай и Лидия Чуковские, Е. К. Лившиц, Т. Г. Габбе, А. И. Порет и другие. Из этих записей Шишман составил книгу «Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях», вышедшую уже после смерти автора в 1991 году. В качестве источника записи Шишмана не более (но и не менее) достоверны, чем любые другие книги подобного жанра.
Среди прочего Шишман приводит несколько рассказов художницы Порет. Вот что рассказала Порет Шишману на интересующую нас тему:
– Алиса Ивановна, а встречались ли у вас дома Хармс и Зощенко?
– Встречались. И не раз. Вот за этим круглым столом, но не здесь, а в Ленинграде <разговор происходил в Москве, куда Порет переехала после войны. – В. С.> на Спасской, но никаких литературных споров, да и вообще профессиональных разговоров между ними не было.
Алиса Ивановна задумалась, потом внимательно посмотрела на меня, и я почувствовал, что та где-то махнула рукой в глубине души.
– Как-то вечером пришел ко мне Даня, а мы с Михаилом Михайловичем пили чай. Я потянулась за чашкой, но Даниил Иванович замахал руками, сел на краешек дивана и достал из кармана книжку: «Спасибо, Алиса, я только что выпил несколько стаканов и посижу так просто».
– А по глазам вижу, – продолжает рассказ Алиса Ивановна, – что Даниил Иванович есть очень хочет, но звать к столу больше не стала. Посидели молча. Зощенко вскоре ушел. Тут Даня и разговорился: «Алиса, ты меня прости, но я не могу в таком узком кругу сидеть за одним столом с человеком, которому я не доверяю».
«Почему, Даня?»
«А разве ты не знаешь его юмореску о Федоре Сологубе и подписанную им коллективную здравицу каналу?»
– Вы об этом знаете, Алиса Ивановна?
– Знаю.
Далее Шишман передает непрямой речью, как можно судить из последующего, изложение рассказа Хармса (если это не имитация Шишмана) о перипетиях попыток Сологуба выехать с женой, Анастасией Чеботаревской, за границу, о гибели затем в ноябре 1921 года Чеботаревской, безрезультатных тогдашних поисках погибшей и обнаружении ее тела весной 1922 года. Следующий фрагмент рассказа повествует об открытии в июне 1933 года Беломоро-Балтийского канала имени И. В. Сталина и агитационной поездке по нему в августе того же года группы писателей. В этой поездке и в написании книги о ней участвовал и Зощенко.
Рассказ Порет заканчивается следующим образом:
«Ты понимаешь, Алиса, почему я не хочу садиться с твоим приятелем за один стол», – пояснил Даня.
– Я не поняла его, да и не придала тогда словам Хармса большого значения. Но должен ли влиять один поступок на отношение к человеку и его творчеству? [16]
Прежде всего надо локализовать во времени описываемую встречу Хармса и Зощенко у Порет. Она состоялась, по-видимому, между сентябрем 1933 и сентябрем 1934 года. Первая дата мотивирована возвращением Зощенко из поездки по каналу; вторая – прекращением после сентября 1934 года регулярного общения Хармса с Порет.
Самым простым в комментировании интересующего нас рассказа является сюжет с поездкой Зощенко на Беломоро-Балтийский канал.
Действительно, после открытия построенного заключенными канала в июне 1933 года властями была подобрана группа писателей, которые с 18 по 23 августа проехали по нему с заданием собрать материал для будущей пропагандистской книги. В числе назначенных пропагандистов был Зощенко. (Отметим, что в это время бухгалтером на канале работал Борис Владимирович Кербиц, арестованный брат жены Зощенко.) По возвращении из поездки, 5 сентября 1933 года, Зощенко выступил в «Литературном Ленинграде» с материалом под заглавием «Возвращенная молодость», в котором среди прочего отметил: «Прежде всего, это очень красиво и грандиозно. Канал чрезвычайно декоративен» [17]. В мае 1934 года вышла коллективная книга, где, наряду с произведениями еще нескольких авторов, прославлявших созидательный труд советских заключенных, была опубликована «История одной перековки» Зощенко – произведение, посвященное истории трудового перевоспитания одного из каналармейцев, как называли заключенных – строителей канала [18]. Напомню, что, помимо прочего, болезненная реакция Хармса на деятельное участие Зощенко в пропаганде подневольного труда заключенных мотивировалась, конечно, еще и тем, что Хармс незадолго до того счастливо избег подобной участи каналармейца, а отделался, после отсидки в Доме предварительного заключения, почти полугодовой высылкой в Курск, из которой вернулся в Ленинград в ноябре 1932 года.
Загадочным представлялось утверждение, что Зощенко написал юмористический рассказ, сюжетом которого являлась история гибели Чеботаревской и последующего обнаружения ее трупа. Ни в каких иных воспоминаниях или исследованиях биографии и творчества Зощенко мне не удавалось до некоторого времени встретить упоминаний о таком его произведении. Между тем, судя по контексту, все трое имели представление, о каком рассказе Зощенко идет речь: Порет не спрашивает Хармса, что он имеет в виду, и Шишман не просит у Порет соответствующих разъяснений.
Уже грустя от унылой перспективы перечитывать подряд все написанное Зощенко после марта 1922 года (времени обнаружения тела утопленницы Чеботаревской; а надо сказать, что исчерпывающе полного собрания сочинений Зощенко до сих пор не существует), я читал посмертно изданную в 1991 году вдовой Ц. С. Вольпе (он умер, по официальной версии, вблизи Ленинграда осенью 1941 года) книгу «Искусство непохожести: Бенедикт Лившиц. Александр Грин. Андрей Белый. Борис Житков. Михаил Зощенко». Вернее, не всю ее, а вошедшую в этот том, подготовленную к изданию весной 1941-го, но не вышедшую в свет «Книгу о Зощенко». Здесь, в начале интерпретации рассказа «Дама с цветами», оказалось примечание: «В этой новелле Зощенко использовал некоторые подробности гибели Чеботаревской и розысков ее Ф. К. Сологубом» [19].
Вольпе писал о Зощенко несколько раз: в 1933, 1934 годах; наконец, его большое сочинение, которое стало основой «Книги о Зощенко», под заглавием «Двадцать лет работы М. М. Зощенко», печаталось в мартовском и июньском номерах «Литературного современника» за 1941 год. В журнальной публикации этого текста приведенное примечание отсутствует. Оно содержится только, во-первых, в машинописи будущей книги с авторской правкой – здесь внутри текста в скобках и звучит так: «<…> маленькая новелла „Дама с цветами“ (в которой, кстати сказать, Зощенко использовал некоторые подробности гибели переводчицы А. Н. Чеботаревской)» и, во-вторых, в расклейке книги (здесь сделано сноской, по тексту которой и опубликовано в 1991 году; машинопись и расклейка хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки) [20].
У меня нет никакой версии относительно того, почему примечание Вольпе появилось при подготовке им книжного издания своей работы, а не в публиковавшемся тогда же журнальном варианте.
Лишь два автора из многих, писавших о Зощенко, придали значение этому примечанию в посмертно изданной книге Вольпе.
Один из них – А. К. Жолковский, который в главе «Труп, любовь и культура» книги «Блуждающие сны и другие работы» (1994), интерпретируя рассказ Зощенко «Дама с цветами», упомянул, со ссылкой на сведения Вольпе, что прототипом его героини является Чеботаревская [21].
Иначе обошлась с примечанием Вольпе барнаульская исследовательница Н. А. Даренская. В 2000 году она защитила кандидатскую диссертацию «Проза М. М. Зощенко в литературном контексте рубежа XIX–XX веков», в которой первую главу посвятила теме «М. Зощенко и Ф. Сологуб», а отдельный раздел, отталкиваясь от сведений Вольпе, рассказу «Дама с цветами». К сожалению, с диссертацией я мог ознакомиться только по автореферату, а в списке работ по теме фигурируют лишь доклады на конференциях и отсутствуют публикации. Из автореферата я смог заключить, что исследовательница, вслед за Вольпе, но только более пространно, констатировала наличие прототипов рассказа «Дама с цветами» и происхождение его сюжета. Я же попытаюсь обозначить во всей этой истории несколько разных и, как мне представляется, содержательных слоев.
Но сначала кратко изложу фабулу рассказа Зощенко «Дама с цветами», опубликованного 22 сентября 1929 года в № 38 московского журнала «Прожектор» – органа издательства газеты «Правда».
Зощенко начинает с преамбулы, в которой объясняется по поводу того, что, в отличие от смешных рассказов, к которым привыкли его читатели, здесь будет иной: «Определенно печальный. Про то, как одна интеллигентная дама потонула». И далее повествуется о том, что весной этого года «<…> в деревне Отрадное по реке Неве» жили на даче идиллически относившиеся друг к другу любящие супруги: лет сорока инженер Николай Николаевич Горбатов, которому, по автохарактеристике, «<…>доступно понимание многих мистических и отвлеченных картин моего детства»; и его молодая жена Нина Петровна: «Черненькая такая, пестренькая. Завсегда в ручках цветы. Или она их держит или нюхает. И, конечно, одета очень прекрасно»; на «тонких интеллигентских ножках». И вот эта «<…> поэтическая особа, способная целый день нюхать цветки и настурции или сидеть на бережку и глядеть вдаль <…>» пошла однажды по прибрежным плотам подальше в реку купаться и утонула. «А может быть, она и нарочно в воду сунулась». (В автографе – вместо этой фразы: «А может быть, она и нарочно утопилась. Неизвестно» [22].) И далее в печатном тексте: «Может, она жила, жила с таким отсталым элементом и взяла и утонула. Тем более, может быть, он заморочил ей голову своей мистикой».
Тела утонувшей найти не могли. Тогда супруг «<…> настриг листочков и на этих листочках написал крупным шрифтом – мол, нашедшему тело и так далее будет дано крупное вознаграждение в размере 30 рублей и тому подобное». Но поиски ни к чему не приводили. «И вот в начале сентября рыбаки отыскали ее тело» [23]. Инженер был приведен на берег и опознал в утопленнице свою жену.
Такова, повторю, фабула рассказа Зощенко. Замечу, что автор дает очень конкретную хронологию событий: они произошли буквально только что – с весны по сентябрь текущего года. О другой, более важной актуализации содержания, которую вводит Зощенко в свой рассказ, скажу ниже.
Теперь обратимся к сравнению пересказанной мной фабулы с тем, что было известно о гибели жены Сологуба А. Н. Чеботаревской.
23 сентября 1921 года она ушла из своей квартиры на Васильевском острове, на углу 10-й линии и Большого проспекта, перешла по Тучковому мосту через Неву, повернула налево к впадающей в этом месте в Неву речке Ждановке и бросилась в воду. Проходивший мимо красноармеец вытащил ее, отвел в близлежащую аптеку, но когда ее отпустили, она вернулась на прежнее место, снова бросилась в воду и утонула. Между прочим, в архиве Сологуба сохранился автограф его письма без даты – то ли это отпуск, то ли письмо не было отправлено – к курсанту А. А. Балдину, по-видимому учащемуся Военно-топографических курсов, находившихся вблизи места описываемых событий на Большой Спасской (после 1923 года улица Красного курсанта); в письме, адресованном в город Кириллов Череповецкой губернии (так написал Сологуб), где Балдин, по-видимому, находился в отпуске, Сологуб обращается к нему как к непосредственному очевидцу «несчастного случая на Тучковом мосту 23 сентября около 10 ч.» и просит ответить на несколько конкретных вопросов, а по возвращении в Петроград «дать лично разъяснения Федору Сологубу» – следует адрес писателя [24]; предполагаю, что Балдин и был тем человеком, который спас Чеботаревскую.
В работе А. В. Лаврова «Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская» приведены сохранившиеся в архиве писателя тексты типографского объявления, которое было, по-видимому, опубликовано в газетах, и другого, написанного рукой сестры погибшей, О. Н. Черносвитовой (идентификация почерка произведена М. М. Павловой). Приведу фрагмент печатного объявления и сразу буду отмечать в угловых скобках соответствия его деталей с деталями рассказа Зощенко: «ТРИ МИЛЛИОНА (3. 000. 000) РУБЛЕЙ <у Зощенко в объявлении инженера 30 рублей> тому, кто укажет, где находится больная женщина, ушедшая из дому 23-го сентября, худая <вспомним «тонкие интеллигентские ножки» героини Зощенко [25]>, брюнетка <черненькая жена инженера>, лет 40 <у Зощенко инженер лет сорока>, черные волосы, большие глаза, небольшого роста <…>» [26] и так далее.
Итак, полагаю, сходство деталей реальной драмы Сологуба – Чеботаревской с деталями истории, рассказанной Зощенко, очевидно. Еще более это сходство акцентируется финалом: тело Чеботаревской было найдено только через несколько месяцев, 2 мая 1922 года.
Напомню и о том, что, по многочисленным воспоминаниям современников, отношения в семье Сологуба – Чеботаревской были идиллические (именно так описаны и отношения супругов в «Даме с цветами» Зощенко).
Я миную в этом сопоставлении дату трагического происшествия с Чеботаревской – 23 сентября, – с которой поразительным образом почти совпадает дата публикации рассказа Зощенко (напомню: 22 сентября 1929 года). Не думаю, что Зощенко хотел таким (мягко скажем: своеобразным) способом отметить восьмую годовщину гибели жены Сологуба. Скорее, это совпадение – один из тех знаков судьбы, которые она подает иной раз, но значение их адресатом часто остается неосмысленным.
Таким образом, по-видимому, еще раз подтверждаются неоднократные признания Зощенко в том, что он не выдумывает сюжеты своих рассказов, а превращает в них реальные случаи [27].
Но почему именно в сентябре 1929 года всплыла в сознании Зощенко драматическая история семьи Сологуба – Чеботаревской и для чего ему понадобилось превращать ее в рассказ «Дама с цветами»?
Полагаю, что этим рассказом он посылал нескольким адресатам сигнал о своей благонадежности.
Сначала назовем адресаты.
Определяющей чертой инженера Николая Николаевича Горбатова Зощенко делает его склонность к мистицизму – напомню уже процитированную выше автохарактеристику персонажа: «<…> мне, – говорит, – доступно понимание многих мистических и отвлеченных картин моего детства»; это одна из возможных причин самоубийства героини: «<…> может быть, он заморочил ей голову своей мистикой»; желание инженера найти ее тело мотивируется необходимостью «<…> захоронить ее в приличной могилке и на ту могилку каждую субботу ходить, чтобы с ней духовно общаться и иметь с ней потусторонние разговоры». Думаю, те, кто знакомы с полемической литературой о Сологубе, уже мысленно соотнесли слова о склонности героя Зощенко к мистицизму и могильной тематике с третьей сказкой из цикла «Русские сказки» М. Горького, опубликованной в 1912 году, – она явилась, по существу, пасквилем на Сологуба и Чеботаревскую, фигурирующих у Горького под именами поэта Смертяшкина (псевдоним), прославившегося «глубокой могильностью своих настроений», и его жены Заваляшкиной. Вообще же имя Сологуба для Горького было именем нарицательным (и так не раз фигурировало в его переписке) для обозначения глубоко пессимистического отношения к жизни.
Зощенко был совершенно того же мнения: «Советский писатель, избравший даже сатирический жанр, должен воспринимать жизнь оптимистически, то есть он должен обладать тем мужественным восприятием вещей, при котором преобладают положительные представления…
И литератор, не сумевший расстаться с прежним интеллигентским мировоззрением, не сумевший избавиться от привычного скептического восприятия жизни, непременно будет терпеть поражения» [28]. Так писал Зощенко в 1938 году. Но это его мнение не было привнесенным тогдашним идеологическим регламентом – так думал Зощенко еще в 1919 году, когда работал над выше названной книгой «На переломе» – критической историей русской литературы 1900–1910-х годов. Уже тогда с этих позиций он намеревался обвинить в пессимизме и «упадничестве» современную ему литературу в лице конкретных писателей «болезненного кризиса» – М. П. Арцыбашева, Б. К. Зайцева, З. Н. Гиппиус, А. А. Блока, И. Северянина и других.
Горький покровительствовал Зощенко с самого начала литературной деятельности последнего, с тех пор, как Зощенко в 1919 году пришел в студию издательства «Всемирная литература», возглавлявшегося Горьким. Горькому Зощенко стал давать все свои новые вещи, ловил и в дневниках фиксировал каждое его мнение. А Горький, судя по этим дневниковым записям, был в восхищении от того, что Зощенко писал. Летом 1923 года при посредничестве Горького впервые в истории советской литературы публикуется в переводе на иностранный язык произведение советского писателя: это был рассказ Зощенко «Виктория Казимировна», напечатанный по-французски в Бельгии. Когда в 1930 году Зощенко пытались уплотнить, он именно к Горькому, как главному своему покровителю (в Сорренто!), написал жалобное письмо, и Горький действительно заступился за своего подопечного и помог ему избежать уплотнения. Примеры активного покровительства, оказывавшегося Горьким Зощенко, можно еще умножить.
Вследствие сказанного полагаю, что рассказом «Дама с цветами» важный для себя сигнал о благонадежности Зощенко посылал своему покровителю Горькому [29].
Далее. Выше уже было отмечено, что рассказ Зощенко напечатан в органе издательства газеты «Правда» – журнале «Прожектор». Думаю, что вторым, так сказать, коллективным адресатом своеобразного послания Зощенко о своей благонадежности была собственно партийная коммунистическая власть.
Редкое в репертуаре Зощенко-рассказчика произведение «на серьезную тему» (так он сам его с первых строк аттестует) настолько невелико, что несколько злободневных политических реалий торчат из него, как намеренно расставленные сигнальные фонарики.
Начать с социальной принадлежности главного героя, которую Зощенко всякий раз при его упоминании прилагает к фамилии Горбатова или просто заменяет ею его фамилию. Это инженер – фигура в тогдашней идеологической риторике очень актуальная. Всего год назад состоялся первый крупный политический процесс по делу о вредительстве на рудниках (так называемое Шахтинское дело), по которому проходили пятьдесят три подсудимых из «вредительских центров» не только Шахтинского округа Донбаса, но и Харькова и Москвы. Большинством подсудимых были так называемые спецы – инженеры и техники. Благодаря развернутой вокруг этого дела пропаганде в обществе усугубилось подозрительное отношение к инженерам, вообще специалистам-профессионалам, которое имело совершенно официальное наименование «спецеедства». Явление спецеедства стало на предприятиях СССР настолько распространенным и агрессивным, что в резолюции объединенного апрельского 1928 года Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) его пришлось осадить и сказать о необходимости борьбы со спецеедством, «которая должна и впредь вестись со всей последовательностью и твердостью» [30]. Вот из этой-то актуальной политической риторики и возникает в речи зощенковского героя следующее: <…> я, – говорит, – не могу удовлетвориться той грубой действительностью, спецеедством <…>». Показательно, что в 1934 году, при переиздании рассказа, когда этот термин (и явление) перестали быть актуальными, Зощенко слово «спецеедство» убрал, а приведенную выше тираду инженера переписал по-новому.
Как будто опасаясь за то, что политическая актуальность его рассказа не будет учтена и оценена читателем, Зощенко все время возвращается к важному для него обстоятельству и поясняет: «Конечно, я не стал бы затруднять современного читателя таким не слишком бравурным рассказом, но уж очень, знаете, ответственная современная темка. Насчет материализма». Как мы помним, основной, так сказать, идеологической характеристикой инженера Горбатова является его увлеченность мистикой, вера в возможность потустороннего общения, в идеальное. Зощенко это категорически отвергает: «<…> всякая мистика, всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому подобное есть форменная брехня и ерундистика». Чуть только Зощенко не сказал: «и опиум для народа». И это было бы совершенно к месту: тирада против идеализма и мистики (как и весь пафос их развенчания в рассказе Зощенко) отчетливо корреспондирует с принятым весной того года жестким законом «О религиозных объединениях», которым устанавливался запрет какой-либо литературно-общественной и благотворительной деятельности церкви, а религиозная пропаганда объявлялась государственным преступлением.
Буквально в следующем абзаце рассказа Зощенко вводит еще одну актуальную политическую реалию: «Может быть, это чересчур грустным покажется некоторым отсталым интеллигентам и академикам, может быть, они через это обратно заскулят, но, поскуливши, пущай окинут взором свою прошедшую жизнь и тогда увидят, сколько всего они накрутили на себя лишнего». С какой стати сюда забрели «академики»? А дело в том, что с мая 1928 года под давлением партийной власти началось выдвижение кандидатов в члены Академии наук СССР. Несмотря на это давление, 12 января 1929 года общее собрание АН прошло не по заданному академикам сценарию. Тогда была развернута кампания по дискредитации АН, в которой участвовали (разумеется, по команде власти) даже рабочие завода «Красный треугольник», Балтийского завода и других промышленных предприятий, печать была наводнена осуждающими академиков статьями, а в саму академию направили комиссию по чистке. Пассаж об отсталых интеллигентах и академиках в рассказе Зощенко был, как видим, в русле еще одной актуальной политической реалии.
Таким образом, рассказом «Дама с цветами», опубликованным 22 сентября 1929 года, Зощенко, на мой взгляд, акцентированно заявлял о верном понимании им актуальных идеологических задач времени и о своей активной и благонадежной социальной позиции.
Осталось ответить на вопрос, зачем ему понадобилось возвестить об этом именно в сентябре 1929 года?
Дело, по-моему, вот в чем.
26 августа 1929 года в «Литературной газете» на первой полосе под заглавием «Недопустимые явления» появилась заметка, в которой среди прочего было сказано: «Особым успехом обычно пользуется у эмиграции творчество Булгакова, Зощенко, Пильняка и др. Мы не понимаем, как может случиться, что советские литераторы, чьи произведения перепечатываются белогвардейской прессой, ни разу не удосужились выразить по этому поводу свой протест». Далее следовали еще несколько риторических вопросов, в том числе: как могли Пильняк и Замятин напечатать свои произведения у «эмигрантской эсеровщины»? [31] В тот же день под заглавием «И нашим и вашим» заметка была перепечатана вечерним выпуском «Красной газеты» в Ленинграде. 31 августа в той же «Красной газете» началась (с продолжением) публикация статьи М. Чумандрина «Итак, что же такое Союз писателей?». Здесь говорилось: «Разоблачить чуждую, враждебную тенденцию, выявить врага и обрушиться на контрреволюционеров, да ведь это почетнейший долг перед лицом рабочего класса!» [32] Так началась кампания. Из первоначально прозвучавших объектов будущей травли отсеяли Булгакова и Зощенко – остались Замятин и Пильняк, председатели, соответственно, ленинградской и московской писательских организаций. Но Зощенко не мог чувствовать себя в безопасности: и потому, что его фамилия уже прозвучала в угрожающем контексте, и потому, что единственным обвинением, предъявленным Замятину и Пильняку, было издание их произведений за границей как «проявление вредительства интересам советской литературы и всей советской страны», – а рассказы Зощенко в обилии ежегодно печатались именно в эмигрантских изданиях.
В качестве самозащиты [33] и был, как я полагаю, написан им рассказ «Дама с цветами» с приятной сердцу Горького, не отказавшегося до конца жизни от неприязни к творчеству и личности Сологуба, аллюзией на его сказку-пасквиль и с недвусмысленным акцентированием приятия всех актуальных советских идеологических догм.
[1] Хармс Д. Записные книжки. Дневник: В 2 кн. СПб., 2002. Кн. 1. С. 16 // Хармс Д. Полн. собр. соч.: <В 5 т. 6 кн.>. СПб., 1997–2002.
[2] Там же. С. 35.
[3] Там же.
[4] Там же. С. 48.
[5] Харджиев Н. Из последних записей // Studi e skritti in memoria di Marzio Marzaduria cura di Giovanni Pagani-Cesa e Ol’ga Obuchova. Padova, 2002. P. 53.
[6] Даниил Хармс глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма / Под ред. А. Л. Дмитренко и В. Н. Сажина. 2-е изд. СПб., 2021. Вкладка XVIII.
[7] Барковская Н. В. «Сказочки» Ф. Сологуба и «Случаи» Д. Хармса // «Странная» поэзия и «странная» проза: Филологический сб., посвященный 100-летию со дня рождения Н. А. Заболоцкого. М., 2003. С. 218–229.
[8] Павлова М. Писатель-инспектор: Федор Сологуб и Ф. К. Тетерников. М., 2007. С. 206–207.
[9] Хармс Д. Записные книжки. Дневник. Кн. 2. С. 191.
[10] Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе // Лица: Биографический альманах. 1. М.; СПб., 1992. С. 202–203.
[11] Хармс Д. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 88, 134.
[12] Смиренский В. В. <Воспоминания о Федоре Сологубе и записи его высказываний> // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С.401.
[13] Хармс Д. Записные книжки. Дневник. Кн. 1. С. 324.
[14] Хармс Д. Записные книжки. Дневник. Кн. 2. С. 109.
[15] Хармс Д. Полн. собр. соч. <Т. 4>. С. 85.
[16] Шишман С. Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях. Л., 1991. С. 88–89.
[17] Зощенко М. Возвращенная молодость // Литературный Ленинград. 1933. 5 сентября. № 7.
[18] Зощенко М. История одной перековки // Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства. М., 1934. С. 491–524.
[19] Вольпе Ц. Искусство непохожести: Бенедикт Лившиц. Александр Грин. Андрей Белый. Борис Житков. Михаил Зощенко. М., 1991. С. 181.
[20] ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Ед. хр. 264.
[21] Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994. С. 348.
[22] РО ИРЛИ. Ф. 501. Оп. 1. № 79. Л. 5.
[23] Зощенко М. Дама с цветами // Прожектор. 1929. № 38. С. 18–19.
[24] РО ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. № 174. Л. 7; не тот ли это Александр Алексеевич Балдин, 1903 года рождения, который в июне 1941 года был призван из города Кириллова на фронт?
[25] Эта колоритная, если так можно выразиться, характеристика почти наверняка почерпнута Зощенко из нелюбимой им «упаднической» литературы 1910-х годов; но я сумел найти ее только у Б. К. Зайцева, да и то в статье 1965 года «Памяти Мережковского», где он вспоминает о своем посещении в начале века Ремизова, покачивавшего ребенка «на своей тощей интеллигентской ножке» (Зайцев Б. К. Памяти Мережковского // Зайцев Б. К. Братья-писатели: Воспоминания. М., 1991. С. 38).
[26] Лавров А. Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская // Неизданный Федор Сологуб. Указ. изд. С. 301.
[27] Здесь стоит добавить, что Хармс в свои «случаи» и «истории» нередко включает имена реальных лиц – знакомых или друзей; И. А. Кравчук обратил внимание на возможную инверсию обсуждаемого рассказа Зощенко в рассказе Хармса «Судьба жены профессора» (1936).
[28] Зощенко М. Сатирик-публицист: (Памяти Ильфа) // Литературная газета. 1938. 15 апреля. № 81.
[29] А. А. Левицкий любезно указал на то, что инженер в зощенковском рассказе носит фамилию одного из любимых художников Горького К. И. Горбатова (1876–1945), который неоднократно бывал у Горького на Капри и которому писатель давал разнообразные восторженные характеристики.
[30] Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг. В 5 т. М., 2000. Т. 1 С. 329.
[31] Волин Б. Недопустимые явления // Литературная газета. 1929. 26 августа. № 19.
[32] Чумандрин М. Итак, что же такое Союз писателей? // Красная газета. 1929. 31 августа. № 20.
[33] Т. А. Кукушкина напомнила, что как раз в день публикации этого рассказа состоялось общее собрание ленинградских писателей, осудившее Замятина.