Одно радует, что прежняя энергия меня не покидает.

Отправляясь в путь, изыскатели не знали, есть ли вдоль Казыра какая-нибудь дорога или хотя бы охотничья тропа, благополучно ли пройдут по долине олени с грузом. Инженеры не могли точно сказать, за какое время преодолеют они расстояние до Абакана. Абакан, собственно, был лишь конечной, а не главной целью. Добраться бы только до первого селения на Нижнем Казыре! Ведь все сложные и неясные вопросы, связанные с изысканиями и строительством будущей дороги, разрешались в безлюдной горно-таёжной местности между Верх-Гутарами и пограничной заставой. Крайний срок, который установил Кошурников для выхода к жилью, истекал 20 октября. Он сообщил в Новосибирск, чтобы до этого момента о нём не тревожились. В распоряжении экспедиции оставалось полмесяца…

Поздно вечером накануне отъезда Кошурников узнал, что в посёлке появился ещё один работник заповедника – единственный в Тофаларии человек, который бывал на Казыре. Оказалось, что Колодезников только что вернулся из тайги смертельно уставший, голодный и не мог держаться на ногах.

– Завтра, всё завтра, – бормотал он сквозь сон, поматывая жёсткой бородой. – Бриться завтра, в баню завтра, дела завтра.

Кошурников тряхнул его за плечи, приподнял на руках.

– Спишь? Слушай, товарищ! Проснись! Нам же выезжать надо. Война же, пойми…

– А? Что такое? – Колодезников с трудом приходил в себя. – Да отпусти ты меня! Держишь как малого ребёнка…

Кошурников коротко высказал свои сомнения.

– Издохнут! – услышал он категорический ответ. – Жрать в Казыре оленям нечего. Мы с Громовым сплавлялись на плотах.

Несколько порогов непроходимы вообще, бросать плот придётся. Заходите завтра утром, расскажу подробнее, а сейчас не могу. Прости, товарищ…

Утром быстро приладили вьюки, и караван тронулся вдоль реки Гутары. Широкая битая тропа постепенно поднималась в гору. Олени шли ходко. Только в одном месте задержались, когда замыкающий олень, обходя камень, порвал мешок. Посыпались по крутому косогору драгоценные сухари. Пришлось собирать их, ползая между камней, зашивать гнилой, подопревший мешок, снова вьючить оленя.

Кошурников всю дорогу с любопытством осматривал местность. Опытный глаз подмечал мельчайшие детали. Радовало, что долиной Гутары было довольно удобно тянуть дорогу.

«5 октября. Понедельник

Наконец-то отправились по основному маршруту. Выехали в 12 часов дня по местному времени и остановились на ночлег в 6 часов вечера. Проехали 23 км, по словам проводника Александра Ивановича, да и по-моему тоже.

Нижняя терраса реки поросла ёрником, заболочена, налицо все признаки вечной мерзлоты. Чем ближе к Идену, тем беднее слой рыхлых отложений. Сверху всё покрыто лесным мхом. Лишь на небольших отдельных участках можно встретить незначительные участки грунта, пригодного для земляного полотна. Во всяком случае, здесь следует ориентироваться на продольную возку земли при средней дальности до 1,2 км. Строительный камень есть на всём протяжении. Песок встречается на первой террасе. Качество – чистый, кварцевый, средне- и крупнозернистый. Строевой лес – лиственница – на всём протяжении».

– Не разбегутся? – спросил вечером Кошурников проводника, когда тот пустил оленей в листяг. – Без привязи-то, Александр Иванович, а?

– Оннахо, никуда не денутся, – ответил старик, не поворачивая от костра своего тёмного и неподвижного лица. Слово «однако» он, как все сибиряки, очень любил, но произносил его по-своему. – Мха тут много, оннахо…

– А спят они когда?

– Оннахо, никогда не спят. Это же не человек, – он кивнул на Костю Стофато, который устал за день и сейчас спал у костра.

Молодому инженеру явно не понравился этот доисторический транспорт. Всю дорогу Костя ёрзал на олене, будто ему больно было сидеть, а один раз даже свалился с него.

На рассвете пошёл густой снег.

– Ладно ли? – сказал проводник, который почти всю ночь бесстрастно курил у костра. – Не поедем, оннахо…

– Поедем. Верно, Костя?

Стофато ничего не ответил, пожал плечами.

Пока кипятили чай и вьючили оленей, выглянуло солнце, жаркое, как всегда в горах, и быстро растопило снег. Приток Гутары – река Иден, стремительно сбегала с хребта. Везде тут был камень. Пенистые струи Идена пришлифовались к своему каменистому ложу и стремительно скользили вниз, к Гутаре.

Олени сейчас ступали осторожно, чтобы не поранить копыта об острые камни. По склонам тоже лежали сыпучие курумники, то и дело караван преодолевал неустойчивые и опасные каменные окаты. Как тут тянуть дорогу? Конечно, если только Иден имеет такую долину, то ничего. А вдруг каменные россыпи и вдоль Малой Кишты и вдоль Казыра?..

– Не шибко идёт олень-то твой, – спокойно сказал проводник, и Кошурников вздрогнул. – Скоро он, оннахо, ляжет.

– Почему? – спросил Кошурников, почуяв неладное.

– Тяжёлый ты, начальник, оннахо, – сказал Холлмоев.

Олень и вправду вскоре лёг. Его подняли, но он снова лёг через сотню метров.

– Не дойдёт, – сказал проводник.

Тропа брала всё круче. Кошурников шёл пешком рядом с оленем и с волнением разглядывал рисунок хребта на горизонте. Вот он, этот Салаир! В Новосибирске начальник экспедиции пытался по тёмно-коричневым разводам десятивёрстки зрительно представить себе контуры хребта. И сейчас он с удивлением и надеждой смотрел на горизонт – ему казалось, что он уже когда-то видел эти горы, и эту низкую падь впереди, и это серое небо, срезанное полукружьем седла.

Где-то за седлом Иден – Кишта караван поджидал Алёша Журавлёв. Там же, в дремучей тайге, работала группа изыскателей, среди которых был друг и ученик начальника экспедиции Володя Козлов. Ребята, наверно, уже выяснили, можно ли пройти перевал тоннелем, – за день до отъезда Кошурникова из Новосибирска Козлов предупредил его по радио, что это окончательно станет ясно через две недели, а прошло уже три. Козлов умеет держать слово.

Только бы не отрицательный результат! А вдруг ребята делают напрасную работу? Мог же он ошибиться, послав их в это седло. И где гарантия, что не соврали старые карты?

Вот и перевал. Здесь особенно чувствовалось приближение зимы. Уже затянуло льдом озеро, из которого вытекала Малая Кишта, а снег плотно прикрыл скудный лишайник.

Этот нехороший признак недолго тревожил Кошурникова. Начальник экспедиции был счастлив сейчас. Десятки раз за свою жизнь он поднимался на перевалы, но никак не мог привыкнуть к этому – его всегда по-новому захватывало необъяснимое чувство торжества, и будто бы прибавлялось сил, и кровь будто бы становилась свежее и чище.

Он услышал, как охнул сзади Костя. Кошурников обернулся. Стофато замер на олене, будто изваяние, и смотрел безотрывно и жадно на панораму, что открылась с хребта. Небо раздвинулось вдруг, открыв необъятные дали. Глаз не задерживался на сизых вершинах у края небосвода, его тянуло вниз. Тайга, казалось, имела бездонную глубину. Тёмно-зелёная бездна притягивала и пугала. По ней бродили чёрные тени.

…Нет, бесспорно, это самое низкое седло Салаира. Неужели тут нельзя будет пробить короткий тоннель? Знать бы сейчас отметку в метрах! Ведь от неё зависит вся дальнейшая работа экспедиции, судьба варианта. Козлов уже, должно быть, определил отметку и теперь сидит в палатке, ждёт меня. Но нет, это не такой парень, чтобы сидел сложа руки. Если слишком высокое седло, он бы уже двинулся навстречу. Но его нет. Где же он? Конечно же! Узнаю Володьку. Он получил положительный результат и не теряет даром времени – врубается в тайгу, тянет теодолитный ход к Казыру. Постой, а может, это только мои мечты? Но если так, то лучше Козлова никто не привяжет трассу к долине Казыра. Не придётся брать его с собой, хотя бой он даст – только держись…

Кошурников тронул своего усталого оленя, обернулся к Косте:

– Первый раз на перевале?

– Первый, Михалыч! – Костя был возбуждён. Он догнал Кошурникова, поехал рядом, не сводя глаз с глубокой долины. – Там Казыр, Михалыч?

– Вот он, – Кошурников показал на чёрную полосу далеко внизу, прикрытую едва заметным серым туманом. – Скоро тайга начнётся. Где-то тут недалеко лагерь наш…

Солнце уже склонялось к закату, когда изыскатели въехали в тайгу. Быстро кончилось мелколесье, и караван обступили толстые стволы, похожие на чугунные колонны, глубоко и прочно вкопанные в землю.

Костя крутил головой по сторонам, то и дело вскрикивая:

– Вот это ёлка! Вот это деревцо! Михалыч, вы только посмотрите, какая ёлка!

– Какая же это тебе ёлка? – усмехнулся Кошурников.

– А что же?

– Лиственница. Это надо знать.

– Зачем?

– Некоторые её свойства нам полезны.

Кошурников мог бы прочитать о каждом таёжном дереве целую лекцию. Взять ту же лиственницу. Кошурников любил это могучее дерево за его удивительную жизнеспособность. Есть вода – растёт, нет воды – растёт. От Монголии до Чукотки растёт. Хвоя нежная, шелковистая. А хитрое дерево до чего! Прёт метров до сорока, хотя держится за поверхность земли. Кажется, что зимой повалит его ветер, но не тут-то было – «листвяг» сбрасывает осенью хвою, и ветер пронизывает его насквозь. Смолы из неё, как из бочки, поэтому причалы строят из лиственницы – не гниют. Кержаки первые накаты изб делают тоже из неё, а самые закоренелые в своей вере старики загодя долбят из лиственницы колоды-домовины – двести лет будет лежать в ней запасливый кержак, не боясь тлена и червя.

Лиственнице цены нет, потому что древесина у неё прочна и упруга, из коры можно делать дубители, а из смолы – «венецианский терпентин», но не даётся она человеку. По рекам плавить нельзя – тонет, а вывозить тяжело: могучие «листвяги» окружают себя настоящим защитным валом из вывороченных ветром деревьев. Иногда такие валы тянутся на десятки километров, и даже сам чёрт там сломал бы ногу, если б вздумал заняться лесозаготовками…

Кошурников улыбнулся и сказал Косте:

– Для костра лиственница хороша. Вот когда оборвёшься в тайге и захочешь одежду починить – пали почём зря лиственницу. Горит ярко и совсем искры не даёт. Смола!

– Понятно, – отозвался Стофато и вскрикнул: – А вот это уже точно ёлка! Теперь-то я вижу разницу.

– Ты считаешь, что это ёлка? – спросил начальник экспедиции.

– Конечно.

– Это пихта.

– А какая разница?

– Огромная. Смотри. Вот тебе ёлка и вот пихта. У пихты хвоя темнее, мягче, а кора глаже и синего цвета, чуешь? К воде тянется она. Древесина мягкая, как репа, и на плот годится. А в ветках хорошо ноги парить от ревматизма…

Кошурников замолчал. Снова им овладели мысли о дороге. «Если перевал не преграда, то долину соседней реки Кизира исследую на будущий год только для того, чтобы подтвердить этот вариант – уж больно он соблазнителен! Придётся, наверно, и в обход Центрального Саяна, по северным хребтам, провести рекогносцировочные изыскания. Но это уже пустяки. Где же лагерь? Уже темнеет. Что это там за дымок? Конечно, это они. Только вот олешек мой совсем выбился из сил. Привязать его тут, что ли? Завтра пошлю кого-нибудь за ним».

– Лагерь! – крикнул он. – Километров пять отсюда.

– Дойдём, оннахо, – сказал подъехавший проводник. И взглянул на головного оленя. – Нет, не дойдём. Запалится оленка…

«6 октября. Вторник

Выехали утром в 10 часов. По дороге случилась одна неприятность: олень, который шёл подо мной, два раза ложился, а на третий раз лёг – и поднять его не могли. Пришлось расседлать и пересесть на резервного, а этого беднягу оставили привязанным к кустику ночевать. Завтра за ним отправятся от Козлова и переведут его на мясо, если за ночь не сдохнет. Хороший был оленка!

Верховья Идена неблагоприятны для проведения железной дороги – всё дно долины и борта заполнены курумником, покрытым мхом. Растительный слой почти совсем отсутствует.

В 3 часа дня перевалили через основной Салаирский хребет в седле Иден – Кишта. Ярко выраженное седло, ниже хребта на 500–600 м. Отметка седла 1557 м, то есть то, что я и ожидал. Оказывается, я угадал, в какое седло идти. Ещё раз в жизни повезло! С этого момента становится вполне реальным нижнеудинское направление. Теперь остальные ходы нужны только для оправдания правильности выбранного направления.

У Козлова работа идёт хорошо. Объявил ему в приказе благодарность. Козлов очень огорчён тем, что не беру его с собой на Казыр. Мне его жалко, но если его взять – провалится так хорошо начатая работа».

Проснулся Кошурников рано, оглядел в полутьме палатку. У изголовья увидел бритву в стареньком футляре и осколок зеркала. «Молодчина Володька! – подумал он. – Спасибо тебе».

Стараясь не шуметь, выполз наружу. Костёр уже погас, но кострище было тёплым, под серой золой тлели угли. Кошурников разгрёб пепел, погрел руки, огляделся. Козлов умел выбирать место для лагеря. Рядом бежал ручей с чистой горной водой, крутой склон защищал лагерь от ветра, две палатки стояли под высокими, сомкнувшими кроны кедрами. Вокруг палаток были выкопаны канавы для стока дождевой воды. Кошурников всё лето не был в тайге и сейчас наслаждался привычной обстановкой.

Он медленно направился к ручью, приспособил на камне зеркальце, не спеша намылился. Вчера некогда было бриться, да и темнело уже. К тому же в лагере они никого не застали, все были «в поле». Не дожидаясь хозяев, Кошурников начал варить суп.

Козлов со своими ребятами пришёл уже в темноте. Студенты устало воткнули топоры в пенёк, присели у костра, во все глаза разглядывая начальника экспедиции, о котором они так много слышали. Алёша Журавлёв радостно отчитался о своей работе и устроился поодаль с Костей, рассказывая ему о здешних местах.

А Кошурников, стараясь не показать радости от встречи с Козловым, хлопотал с ужином.

– Уж я вас угощу, ребята! Вы такого супа даже у мамы не ели. Вот только погодите – заправлю маслом сейчас, и порядок.

Студентам казалось странным, что начальник, можно сказать, важнейшей сейчас в стране изыскательской экспедиции, у которого в подчинении сотни людей, готовит для них суп, хотя и несолидно это, и, должно быть, устал он с дороги. Понимал Кошурникова один Володя Козлов. Сдержанно улыбаясь, он не сводил влюблённых глаз с начальника, приговаривающего у костра:

– Вот сейчас лучку ещё туда покрошить, да лаврового листа сбегаю принесу. А потом телогрейкой котёл обернуть, чтоб упрел суп, – языки проглотите!

Кошурников весь светился радостью. Ведь он по двум-трём словам Володи понял, что перевал можно пробить тоннелем, что партия уже ведёт теодолитный ход к Казыру и вариант, таким образом, начинает жить, а всё остальное трын-трава.

Когда все уснули, от костра долго ещё доносились два приглушённых голоса. Козлов о чём-то просил, умолял, а Кошурников терпеливо и ласково убеждал товарища…

Светало медленно, потому что не так-то просто было солнцу выгнать темноту из всех таёжных закоулков. Кошурников почуял, как потянуло дымом с горы, – туда ушёл ночевать с оленями проводник. Сейчас он, наверно, продрог, проснулся и запалил огонёк. Высоко, должно быть, над вершинами кедров, запела какая-то пичуга, за ней другая. Кошурников умылся, шумно расплёскивая воду, пошёл к палаткам. Здесь он набрал воздуху в могучие лёгкие и запел приятным баритоном:

Вылезли из палатки Алёша, Козлов, Костя. Один за другим выползали студенты. Начался новый день изыскательской партии.

Завтрак готовил Алёша Журавлёв, а все грелись у костра, курили, перекидываясь редкими словами.

– Так как же, Михалыч? – в который уже раз спрашивал Володя Козлов, сидевший у костра, как вросший в землю кряж. – Может, всё же…

Кошурников любил своего воспитанника, трудно было отказать ему, но что поделаешь? А пригодился бы на Казыре Козлов: в работе он бешеный, силёнка есть. Если б он не был так нужен здесь! Партии № 2 надо пройти до зимы теодолитным ходом к Казыру и, сколько успеет, по долине. Нет, нельзя брать Володю…

– Так как же, Михалыч? А?

– Слушай, ты мой спирт пил?

– Ну, пил.

– То-то! Я же всю дорогу мучился, тебе берёг. – Кошурников засмеялся и обнял друга. – Старый крот! Слушай, сделаешь работу здесь, полную флягу зимой получишь. А со мной пойдёшь – ничего не дам!

– Да нет, кроме шуток, Михалыч…

– Всё, Володя! Прекратим этот разговор. Ребят этих сам протащу – я немало таких привечал. А тебе мы поможем привязаться к Казыру. Доволен?

– Нет! – свёл густые брови Козлов.

После завтрака он ушёл с теодолитом и топором в тайгу рубить просеку. Кошурников тоже подхватил топор и побежал догонять товарища.

«9 октября. Пятница

7. Х Журавлёв ходил фотографировать долину Кишты от перевала до лагеря. Снял седло и водопад. Я пошёл на работу вместе с Козловым в качестве рубщика. Стофато с проводником перевозил лагерь. За день работы прошли теодолитным ходом 3,780 км фактически при одном рубщике (рубил я), немного помогал рубить передний реечник. Это при данной ситуации и рельефе очень хорошо. Вчера тоже за день прошли 2,900 – рубил Стофато. 6. Х прошли 3,700, рубил Журавлёв. Сегодня идёт Козлов с тремя студентами. Осталось пройти до Казыра метров 700.

Долина Кишты в противоположность долине Идена гораздо мягче и лучше для трассирования; уже начиная с первого лагеря Козлова, в который мы приехали, по бортам долины имеются рыхлые отложения.

По долине Малой Кишты наблюдал шесть окатов, из которых четыре с левого берега и два с правого. Окаты, очевидно, громадной силы, так как снег, скатываясь, заваливает всю долину и перекидывается на противоположный берег, поднимаясь над рекой на высоту до 20 м».

Надо было ехать. Когда приладили вьюки и попрощались, Кошурников сказал Володе:

– Будешь в Верх-Гутарах – возьми мой спальный мешок. Отцовский подарок. Правда, он старый, но греет хорошо.

– Ладно.

– Ты же знаешь, какой тёплый собачий мех.

– Ладно, спасибо. Может быть, Михалыч, всё же?..

– Нет.

Володя побежал в палатку, притащил какой-то мешочек.

– Тут сухари. Берите.

– Ты же от пайка своего отрывал! Не надо!

– Берите. Ну, я провожу вас, Михалыч.

И он, сумрачно смотря в землю, пошёл рядом с оленем Кошурникова. Больше не сказал ни слова. Вдоль Малой Кишты тянулась заброшенная охотничья тропа, по которой и отправилась экспедиция.

Алёша Журавлёв бодро покрикивал на оленей, будто век ими правил. Подходил иногда к Кошурникову, говорил:

– Сейчас каньон будет. Метров тридцать глубины, а в ширину пять. Речонка, бедная, хрипит там, как в удавке.

– А следы окатов попадаются?

– Нет. Лес густой по склонам. Снег держит.

Через каньон работниками соболиного заповедника был переброшен мостик. Внизу в полусумраке глухо ревела река. Олени не шли на мост, тряслись, мотали рогами.

– Оннахо, глаза им надо закрывать, – сказал проводник, звякая кресалом, – у него всё время гасла трубка.

Набросили телогрейки на головы животным, и они спокойно прошли по жиденькому настилу моста. Отсюда Володя Козлов вернулся. Когда он отошёл, Кошурников поднял кулак над головой и крикнул:

– Европа поднимется и скажет: ты хорошо роешь, старый крот!

Володя слабо улыбнулся. Он стоял на мосту, пока последний олень не исчез в лесной чащобе.

Тропа там пошла плохая. Олени часто спотыкались о корни деревьев, мешки цеплялись за сучья и пни, рвались. Приходилось останавливаться. В мешках была главная ценность – десять буханок хлеба и 30 килограммов сухарей. На четверых едоков, конечно, не густо, да ещё при такой работе – то один, то другой изыскатель брался за топор, чтобы расчистить тропу.

«Дорога тяжёлая; разрублена в 1941 году, но не для транспорта, а для случайных поездок наблюдателей заповедника. Чтобы привести тропу в порядок для вьючного транспорта, необходимо местами изменить её трассу и вообще расчистить шире. Сейчас по ней с трудом проходят олени с минимальным вьюком».

Казыр встретил изыскателей шумом. В узкое горло река врывалась плотной, упругой массой, а потом разбегалась по камням, шипела, рычала, выкидывала на берег клочья пены.

– Бешеная собака, – сказал Алёша.

– Шайтан-река, – поддержал проводник, посасывая трубку, и добавил своё неизменное: – Оннахо…

Дорога вдоль Казыра вскоре кончилась, перед караваном стеной стояла дикая, неприютная тайга.

Иной бывалый сибиряк скажет, что тайга, мол, всегда и приветит, и накормит, и согреет, а дикой и неприютной она кажется городским жителям, да и то лишь тем, кто её сроду не видывал. Эх, землячок! Одно дело, когда идёшь по тайге гуляючи – пострелять рябчиков, глухаришек либо шишковать. Но другую песенку запоёшь, если тебе надо протащить десяток олешек по бурелому и колоднику, если сыплется с каждой ветки холодный душ, и нет на тебе сухой нитки, да если ты ещё спешишь при этом, будто уносишь ноги от верхового пожара…

Тяжелее всех было Стофато. Костя уже не оглядывался по сторонам, шёл, не отрывая глаз от земли. Ступал неуверенно, несмело. Чёрт его знает, какая кочка выдержит, какая сломится! Где гнилое бревно, где здоровое? Как это Кошурников вышагивает – легко и свободно? Костя в первый же день проклял и кочки, и преграждающие дорогу квёлые стволы, и оленей, что цеплялись вьюками за каждую колоду. Когда пошёл дождь, холодный и шумный, Костя проклял дождь. Начали рубить ветки, чтоб расчистить дорогу каравану, – Костя проклял их. Скоро уже не осталось в тайге ничего такого, что можно было бы ещё проклясть. Со злостью оттаскивал сучья, что обрубал Кошурников; сумрачно насупясь, перелезал через колдобины, с тоской думал о том, что впереди на многие километры такие же заросли и колдобины.

Уже два часа подряд они прорубались сквозь сырой, заросший зелёным мхом ельник. Намокшая одежда стала тяжёлой и холодной. Хотелось бросить всё и, вернувшись по следу назад, поискать обходный путь. Но не будет ли там ещё более густого ельника? На проводника положиться было нельзя – Холлмоев совсем не знал дороги, и польза от него была сейчас минимальной.

Оленей приходилось чуть ли не толкать в кусты, потому что вьюки цеплялись за ветки, а животные не умели бороться с их упругой и неверной силой. Больно было видеть, как олень прыгал через колоду, но зацеплялся по пути за какой-нибудь сук и падал, рискуя сломать шею или ноги. Его поднимали, а он смотрел печальными глазами, будто спрашивал: «Зачем же вы мучаете меня, люди?»

Хотя бы не было этого трижды распроклятого дождя, от которого уже начинает ломить кости! Кошурников шёл впереди, работая топором, как машина, за ним медленно тянулся весь караван. Серое небо низко нависло над лесом, дождь приглушал звуки, не было видно ни птиц, ни зверюшек…

– Э-хо-хой! – раздался вдруг в тайге далёкий и слабый голос.

– Кого это тут носит? – сказал Кошурников, опуская топор. Прислушался. – Дайте-ка ружьё, ребята.

Ясно, за ними шёл какой-то человек.

– Без оружия, – прошептал Костя, когда незнакомец мелькнул за деревьями.

Это был пожилой тоф, измождённый и робкий.

– Я проводник, а там начальник, – сказал он, махнув рукой назад. – Мы были далеко, камни искали. По вашему следу меня послали, хлеба нет давно.

– Надо сходить, Михалыч, – сказал Алёша. – Наши люди.

Кошурников кивнул головой, направился к вьюку, окликнул Алёшу. Они двинулись обратно по просеке. Вскоре пришли к небольшому костру, у которого сидел человек. Высокий, сухой и морщинистый, он поднялся с трудом, протянул руку.

– Громов.

– Директор заповедника? – удивился Кошурников.

– Нет, за соболем гляжу по совместительству. Геолог я. Все горы излазил, сейчас с Агульских белков иду. Приходится – война. Как там?

– Туго. В Сталинграде бьются.

– Уже в городе?

– Да.

Они помолчали.

– А у меня к вам письмо есть, – вдруг вспомнил Кошурников и достал помятый конверт. – Вот…

– Комическая ситуация, – мрачно сказал Громов, прочитав рекомендательное письмо управляющего Нижнеудинским банком. – Всё наоборот – пришлось мне к вам за содействием обратиться…

– Бывает.

– Вы, значит, на Казыр? – внимательно, оценивающе глянул Громов на Кошурникова. – По следу видно, с оленями. Где думаете их бросать? Ведь скоро гиблая тайга начнётся. Ни зверя, ни мха. Километров на сто голый лес…

– Да, Колодезников говорил.

– Выцарапался он всё же из тайги? – оживился Громов. – Это мой коллектор. Выбрался, значит?

– Пришёл. Еле живой.

– Образцы принёс?

– Не знаю. Трудно сейчас геологам…

– Всем нелегко. Ружьё есть?

– Взяли.

– Кто разрешил?

– Сами. С боем.

– Доберусь, строгача дам. Ваши далеко работают? Я послал к перевалу человека вчера.

– Козлов у меня здесь. Недалеко. Вы ему помогите в случае чего.

– Ладно. Казыр плохо знаете? Давайте-ка блокнот ваш сюда.

Они проговорили целый час. Вернулся на олене ещё один геолог, побывавший в лагере Козлова. Прощаясь, Кошурников попросил:

– Вы уж не наказывайте начальника охраны за ружьё. Человеку другого выхода не было.

– Посмотрим. А за хлеб спасибо…

Возвращаясь в лагерь, изыскатели выработали окончательный план: идти тайгой вдоль Казыра, пока не начнётся спокойная вода, а там, отправив оленей обратно, сесть на плот.

– Громов говорит: водой не больше двенадцати дней до жилья, – сказал Кошурников. – Это уже хорошо.

– А человек-то какой! – восхитился Алёша. – С Агула идёт, столько времени хлеба не ел, а при нас даже не взглянул на него.

– Да. Сильный мужик.

«Встретился с директором заповедника Громовым. Он едет с Агула и случайно попал в Среднюю Кишту. У него уже 10 дней, как вышел весь хлеб, и едут, питаясь одним оленьим мясом. Спустились в Малую Кишту, увидели наш след и послали проводника к нам за хлебом. Выделил из своего запаса одну булку, и Володя дал ему 6 кг муки. Я к нему ходил с Журавлёвым. Очень симпатичный человек. Дал мне описание основных порогов на Казыре. Сделал на память зарисовки порогов и рассказал, где нужно выходить на берег и где делать плоты. Я ему заказал написать для меня геоморфологический очерк долины Казыра. Очерк написать обещал. Пришлет его в Новосибирск. Дал мне несколько практических советов, как плыть, основываясь на своём опыте. Обещал побывать у нас в Новосибирске и в Минусинске.

Погода стоит хорошая. В ночь с 8-го на 9-е моросил дождик, но утром перестал. Сегодня днём несколько раз начинала идти крупа, но снег не пошёл. Сейчас тепло. К сожалению, нет термометра. Не могу фиксировать температуру воздуха, а главное, температуру воды, что особенно важно для определения начала шуги».

Олени шли плохо – они, видно, чуяли, как туго им скоро придётся. На земле всё реже попадались мшаники. Олени останавливались, тянулись мордами к островкам мха. Костю бесило это, и он выломал добрую палку.

– Брось погоняло! – сказал Кошурников. – Он же сдачи дать не может.

– Оннахо, верно, – поддержал проводник. – Бьёшь его – молчит, кормишь молчит, режешь – опять молчит.

– Давайте ночевать.

«10 октября. Суббота

Выехали в 11 часов. Задержались утром из-за того, что олени всю ночь простояли голодные. Нет мха, а отпустить их нельзя – пойдут шляться, искать мох. Утром немного пощипали листья на пойме и этим ограничились. Без мха олень может работать не более трёх дней, потом худеет и обессиливает.

Плохо, что проводник не знает дорогу. Потеряли из-за этого часа три. Шли с ночёвки горой, в то время как нужно было идти поймой. 6 км шли 5 часов. Километра два рубил тропу.

Брод через Казыр выбрал удачно. Сначала перебрели протоку, а потом основное русло. Дальше тропы нет. Вёл по звериной тропе. Сначала по сухим пойменным протокам, а потом по надпойменной террасе. Дорога тяжёлая. Густая тайга с завалами, часто приходится рубить. Ниже встречалась тропа, которой пользовались охотники лет 15–20 назад. Здесь редкий лес, но тропа за последнее время не расчищалась и сильно завалена – почти непроходима.

Таким образом, прошли за день 13 км и то с большим трудом. На ночлег пришли усталые. Разрешил зарезать оленя. Зарезали комолого. Он жирный, малоезженый и устал, несколько раз в дороге ложился. Получив разрешение на убой, все воспрянули духом в предвкушении шашлыка. Поели, попили чаю, и у всех восстановилось хорошее настроение. Оленя забить было необходимо, так как продуктов у нас мало. Удивительно быстро расходуется крупа, правда, она у нас самая непрактичная. Нужно брать с собой рис и пшено – они гораздо экономнее.

Ночёвка опять без мха. Срубили два дерева и немного подкормили оленей древесным мхом.

На Казыре исключительно много зверя. Сплошь всё исхожено изюбром, сохатым и медведем. Местами тропы так хорошо пробиты, что трудно поверить, что это зверь. Нам ещё зверь не встречался, да и медведь уже не бродит, на днях он ложится в берлогу и сейчас ведёт себя спокойно.

Вечером прошёлся немного по берегу. Заколол хариуса граммов 700 весом, а другого смазал. Рыбы в Казыре очень много.

Река Казыр с того места, как я её знаю, то есть с устья Малой Кишты, сначала представляет собой бурную речку, быстро падающую по камням. Принимая в себя притоки, Казыр становится многоводнее и уже ниже Прямого Казыра течёт довольно мощным потоком по перекатам и порогам. Тихих плёсов почти нет».

Идти было трудно. Напоённая водой тайга пропитывала одежду на первом же километре пути. Ехали молча, слышался только характерный хруст; как сказал Алёша, у оленей над копытами есть какая-то хрустелка. В таёжной тишине этот звук раздавался зловеще, незнакомо. Больше шли пешком, рубили тропу. Только проводник совсем не слезал с оленя, без конца клацал своим кресалом, высекая для трубки огонь. Вечером снова свалили несколько елей, покормили оленей древесным мхом. «Бородач», однако, не пришёлся по вкусу – животные сгрудились и всю ночь робко постукивали рогами.

Радовало лишь то, что долина Казыра годилась пока для прокладки магистрали. Правда, по левому берегу шла более удобная терраса. А в Новосибирске Кошурников условно наметил трассу по правому берегу, разбил её от Абакана на стометровки и сейчас начал отмечать пройденный путь. Ночевали против пикета 2655. До Абакана, стало быть, оставалось двести шестьдесят пять с половиной километров…

«11 октября. Воскресенье

Ночёвка на левом берегу Казыра примерно против пикета 2655. Прошли за день километров 9–10, но со сплошной рубкой. Километров 8 рубил я, пока не устал, потом меня сменил Журавлёв.

На всём протяжении левобережного хода имеется надпойменная терраса, удобная для проведения железнодорожной линии. Встречаются два или три небольших скальных мыска, которые пройти не представляет никакого труда. Терраса сухая, сложена тощими суглинками или суглинками с галечниками. Незаметно перешли в зону изверженных пород. Каледонские интрузии в нескольких местах прорезают кембрийские известняки, основную горную породу Казыра. Где проходит контакт – не проследил.

Завтра отправляемся на плоту, а оленей возвращаю обратно. Сухая пихта для плота есть».

Почти весь следующий день мастерили плот. Молодые инженеры первый раз занимались этим делом. Костя вообще ни разу не сплавлялся, а Журавлёв бывал раньше в партиях, но с рабочими. Правда, Алёшка быстро осваивал плотничную работу, а Костя почему-то был рассеян и молчалив. Иногда тревожно оглядывал лес. Такой же взгляд, такое же напряжённое и чужое лицо бывает у таёжного либо степного паренька, когда он впервые попадает в большой и шумный город.

Тайга не просыхала. Шумела глухо и мощно. Правда, у земли ветер не чувствовался, но вершины огромных елей ходили так сильно, что кружилась голова. Порывы ветра сбрасывали на спины изыскателей холодные крупные капли.

«12 октября. Понедельник

Завтра утром подниму всех пораньше, сплотим плот (всё заготовлено) и, надеюсь, отплывём часов в 10–11 утра. Костя забыл в предыдущем лагере иголки, нитки, дратву, долото и гвозди. Всё это находилось в одном мешочке. Особенно жаль долото и гвозди – нечем долбить проушины в гребях. Приспособился делать это топором. У Кости отстают от сапог подошвы, на что он смотрит с философским спокойствием. Придётся приказать прибить, а то останется босиком…

Проводник с оленями уехал в 12 часов дня. Погода испортилась. Днём был очень сильный ветер, в тайге только треск стоял от падающих деревьев. Днём шёл дождь, а сейчас (10 часов вечера) идёт какая-то изморозь, над костром тает и падает мелкими капельками на тетрадь…»

С проводником изыскатели отправили последние письма. Кошурников писал жене:

«Пользуюсь последним случаем написать тебе пару слов. Нахожусь в 15 км ниже слияния Правого и Левого Казыра. Отправляю письмо с проводником, хотя уверен, что придёт оно после моего приезда. Хотел проехать насквозь на оленях, но отказался от этой мысли, так как нет корма и дороги. 25 октября рассчитываю быть дома. Едем втроём – Журавлёв, Стофато и я. Плохо, что нет геолога. С производственной точки зрения он был бы полезнее, чем сметчик Стофато.

На изысканиях перевала получил положительный результат. Очень был бы доволен, если бы на будущий год мне дали эти изыскания как предварительные. Очень тут интересные места, есть над чем поработать. Не скучай, скоро увидимся. Если меня долго не будет, то жди спокойно – не раз я выходил из тайги даже среди зимы. Не могу я погибнуть, у меня слишком большая жажда жизни…»

Впереди лежал трудный путь по стынущей горно-таёжной реке. И на сотни вёрст – ни одного приветного огонька.