Приключения Черчилля и Николы были главной темой дня. На каждой из лодок обсуждали их исчезновение и возвращение. Удивлялись, как они сумели выбраться из страшного и гиблого места. Может, кто помог им, вытолкнул за пределы аномалии?

К здешней природе уже стали привыкать. Один берег более пологий с перелеском, где высоченные хвойники соседствуют с обычной берёзой, осиной, кустарниками, другой – более суровый, местами скалистый, обрывистый. Здесь уже явлена была вся мощь енисейского кряжа, живописно проглядывало его древнее происхождение.

Плыли спокойно вот уже несколько часов. После вынужденной остановки в рыбацком стане, после больших волнений к путешественникам постепенно возвращался покой. Слава Богу, очередное препятствие удалось преодолеть без потерь. Хотя к трудностям и неожиданностям наши герои стали уже привыкать, усталости от этих преодолений меньше не становилось.

Ниже рыбацкого стана Енисей оказался на удивление спокойным. Изредка на поворотах, где река вдруг вихляла из стороны в сторону, появились небольшие скальные обнажения. Но куда ни кинь взгляд – пока ещё природное однообразие, сплошняком таёжный лес. Местами, и это было видно даже с берега, он шёл чахлый, скорее всего, стоял в болотистых низинах. То тут, то там среди великанских лиственниц поднимались высокие и стройные ели. А выше, на самых верхушках больших холмов, виднелись шапки сосновых рощ.

– Отец! – позвал Степан.

Катаев оторвался от карты и взглянул на левый берег, куда указывал сын. Там на бережку примостился медведь. Время от времени он бил своей лапой по воде, поднимая фонтаны брызг.

– Амикан рыбу ловит, хороший рыбак, – с удовольствием и с улыбкой сказал Дженкоуль.

Течение стало заметно быстрее. Люди увидели впереди выступ скалы, которую огибала река. Дженкоуль насторожился. Его острый слух уловил, что там, за поворотом, река течёт не так, как обычно.

– К берегу, хозяин, к берегу гребите. Порог очень злой, хватает всех без разбора. К берегу, хозяин!

Путешественники вцепились в вёсла – с каждым гребком лодка всё хуже поддавалась управлению. Навалились на вёсла с ещё большей силой, с трудом стали выгребать к берегу. В обычной ситуации они бы уже давно заметили несколько небольших деревянных строений на взгорке, но сейчас никто не обратил на них внимания, все были заняты спасением экспедиции…

Наконец первая лодка уткнулась в поросший лесом берег, следом вторая, третья. Гребцы устало бросили вёсла. Лодки наполовину вытащили из воды, для пущей безопасности, чтобы не стянуло обратно, привязали к дереву.

– Давайте осматриваться, остановка незапланированная. Поглядим, что вокруг. Никола и Черчилль пусть останутся с лодками, я и Сидоров поднимемся на сопку. Остальные как хотят, но далеко не разбредайтесь, – скомандовал Катаев.

После приключений Черчилля и Николы никому не хотелось бродить в одиночку, и все увязались за Катаевым.

За скалой русло реки раздваивалось. Теперь уже две реки бежали бурными потоками между каменных нагромождений. Левый берег – противоположный – подходил к реке высоким обрывом. Вода у порога кипела и вышвыривала на скалистые берега клочья пены вперемешку с песком, отчего пена казалась коричневой. За порогом русла вновь соединялись, вода влетала в общее русло с каким-то особым шлепком. Путешественники смотрели во все глаза. Только теперь они поняли, от какой беды спас всех Дженкоуль.

Катаев подошел к проводнику.

– Спасибо, Дженкоуль. Твоя бдительность спасла нас. Уж без лодок и снаряжения мы остались бы точно.

– Спасибо, хозяин. Моя работа, а Дженкоуль любит работать.

– Отец, смотри какая интересная скала – к низу заточенная, словно карандаш.

– И впрямь карандаш. Ну, если нет у неё своего имени, так и назовем её – Карандашная.

– Но ты не все подметил, Степан. Погляди на те чёрные прослойки, вон видишь, словно разграфили Карандашную. Не угольные ли это пласты? Давай-ка запишем координаты, может быть, опытным рудознатцам и пригодится.

Путешественники дошли до грубо сколоченного домика, примостившегося почти у самой скалы. Здесь образовалась терраса, которая уступами спускалась к воде. Получалась, что с одной стороны зимовье опиралось на естественный откос, и эта часть жилья была защищена скальником, другая стена выходила на небольшую полянку, которая продолжалась склоном, спускающимся к воде. Отсюда хорошо просматривались сама река и её берег.

Домик, посеревший от времени, заметно покосился и обветшал. Зимовьюшка словно вросла в эту землю и в эту скалу, единственное оконце затянутое пузырём, щекотала трава. По всему видать, человек здесь давно не жил, да и не бывал.

– Похоже, сегодня это будет нашим домом. Самое необходимое для ночёвки поднимем к зимовью, – предложил Катаев. – Думаю, и шалашик придётся соорудить, маловат охотничий приют для нашей большой компании.

На том и порешили. Как смогли благоустроились, вымели зимовьюшку, на пол набросали сосновых веток – приятный запах отбил запах сырости. Растопили старенькую печурку, и, казалось, что лучшего и желать невозможно.

Вадим Петрович, Элен и Григорий Сидоров занялись приготовлением ужина. Никола и Черчилль, всё ещё слабые для физической работы, настроили рыболовные снасти и примостились на лодках рыбачить. Катаев, Степан и Дженкоуль отправились осматривать окрестности.

Начать движение решили с едва-едва видневшейся, густо поросшей, тропинки – то ли охотники проложили её, то ли собиратели ягод или кедрового ореха. А кто ещё может забраться в этакие-то дебри. Шли медленно, по пояс в траве, Дженкоуль впереди, затем Степан, замыкал группу Катаев.

Время от времени проводник останавливался, осматривался, пытался увидеть, что там, за густым подлеском смешанного леса. И вдруг Дженкоуль отвёл ветку берёзы и замер. Степан не понял маневра и шагнул дальше. Он подтолкнул Дженкоуля вперёд. Следом за Степаном, не сбавляя шага, шёл Катаев. Все трое вылетели на свободную от леса прогалинку и замерли от ужаса. Прямо перед ними огромный медведь устроил трапезу. Острый запах тухлятины, выдержанной медвежьей добычи, ударил в нос. Степан инстинктивно отступил назад, в голове мелькнула мысль о побеге. Но отец сильно прижал его к себе и прошептал еле слышно:

– Спокойно стой. Почует страх – конец.

Встревоженный зверь зарычал. Глаза его налились кровью, он поднялся на задние лапы во весь свой исполинский рост. Катаев держал Степана, Дженкоуль не шевелился и, казалось, не дышал. Медведь снова поднялся на задние лапы, потом упал на все четыре, запрыгал, как мячик, поднялся, вновь опустился. Наверное, собирался в два-три прыжка достать непрошеных гостей.

Дженкоуль медленно, не снимая ружья с плеча, стал опускать его, подтягивая ружейный ремень.

Зверь, заметив движение, попятился назад, злобно скалясь и оглашая окрестности рёвом. Дженкоуль выиграл секундную паузу. Он мог бы снять ружьё и убить медведя, но вместо этого вдруг стал разговаривать с исполином.

– Уходи амикан, уходи в лес, тайга уходи. Там твой дом. Мы худо не сделаем, уходи, амикан.

Тунгус осторожно сделал шажочек в сторону медведя.

– Уходи, прошу тебя, уходи, амикан. Тайга твой дом, нельзя в доме без хозяина.

Медведь попятился было назад, но внезапно остановился. Если бы кто-нибудь мог взглянуть в это мгновение на проводника, то увидел бы полные отчаяния глаза – Дженкоуль понял, почувствовал, что не вышло у него уговорить медведя. Зверь, не желая уступать чужакам своего владычества в этой тайге, бросился вперёд. Дженкоуль выстрелил. Медведь успел приблизиться к проводнику и, падая, завалил его своей тушей. Выстрел был удачным – зверь захрипел и всё стихло.

Катаев и Степан бросились к Дженкоулю, которого подмял медведь. Они с трудом отвалили звериную тушу.

– Дженкоуль, Дженкоуль, это я, Степан. Вставай, ты медведя подстрелил!

– Степка, скорей воды, и подмогу из лагеря зови.

В этот момент, проводник открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Живой, живой, следопыт ты наш.

Катаев стал гладить проводника по голове, по руке, словно бы проверяя, а действительно ли жив человек, действительно ли всё счастливо закончилось.

– Я цел, упал от страху, сознание потерял, – Дженкоуль шевельнул одной рукой, другой, потом ногами. Что-то бормоча на своем языке, медленно поднимался.

– Говори, говори, дорогой. А хочешь, так поругайся! Ты же нас всех спас, подстрелил зверюгу.

Катаев поддерживал проводника, помогая ему подняться.

– Духов леса я уговариваю простить нас за то, что хозяина тайги потревожили, – грустно объяснял Дженкоуль, а потом посерьёзнел. – Выстрел, да, хозяин. Выстрел был!

Тунугус сделался задумчивым. Он был уверен, что в медведя не попал, и за это у духов леса прощения не просил. Вышла осечка. Он хотя и пальнул в медведя, но приклад из рук, мокрых как после купания, выскользнул, заряд ушёл в небо. Но кто же тогда убил зверя?.. Свои мысли Дженкоуль решил держать под замком, на язык не пускать. Зачем тревожить путешественников? Ведь коли спасение, а не зло имеют они от «третьей тени», пусть пока остальные ничего не знают.

Дженкоуль не сомневался, что и в случае с Черчиллем, и сейчас оберегает их что-то одно.

Степан вернулся с баклажкой воды и подмогой. Элен как заправский доктор стала осматривать Дженкоуля, тот не сопротивлялся. Может быть, впервые в жизни он стал объектом такого пристального уважительного внимания, благодарности и всеобщей любви.

– Цел и невредим. Одна царапина и две ссадины на лице, – радостно констатировала Элен.

При этом она с нескрываемым ужасом поглядела на медвежью тушу, которая раза в три была больше охотника.

Катаев призадумался, отчего зверь кинулся на людей. Такой странный случай: опытные охотники знают, что медведь сторонится человека, редко нападает.

Все ушли к лагерю. На поляне остался только Дженкоуль. Он попросил друзей оставить его одного – хотел поговорить с духом убитого медведя, задобрить амикана, объяснить ему, что не хотел его смерти. Его всего лишь просили уйти в тайгу.

Тунгус долго возился около убитого зверя. Он приседал на корточки то с одной стороны, то вставал, обходил тушу и приседал с другой, всё рассматривал, словно выискивал что-то. Когда он снял, наконец, с туши шкуру, то удивлению охотника не было конца. Он обнаружил смертельное ранение прямо в сердце. Добравшись до пули, убедился, что она выпущена не из его ружья. Значит, рядом был ещё стрелок, который незримо и осторожно следует за ними. «Уж не Барбуда ли?» – подумал с тревогой Дженкоуль, но тут же отверг даже саму мысль об этом. С чего вдруг разбойнику рисковать своей шкурой и спасать то одного, то другого путешественника? Тунгус взял кусок медвежьего мяса, взвалил на плечо тяжёлую шкуру и побрёл в лагерь. Там медвежье мясо приняли на ура.

– Никогда не думал, что медвежатина такой вкусный продукт! – удивлялся Вадим Петрович, уплетая за обе щёки, запечённую Дженкоулем медвежатину.

– Между прочим, великий путешественник Нансен во время дрейфа на «Фраме» постоянно охотился на белых медведей, и это было единственным способом делать запасы свежего мяса. Собственно, медведи сами приходили в лагерь полярников и становились добычей экипажа, – напомнил Катаев.

– Но я за то, чтобы здешние мишки обходили нас стороной. Мы лучше на водоплавающую дичь поохотимся, – усмехнулся Сидоров. – Оборони нас Бог от таких ужасов. Ты согласен, Дженкоуль?

Дженкоуль кивнул.

– Амикан – хозяин тайги. Плохо обижать хозяина, – очень тихо сказал тунгус.

Его не расслышали. Всем показалось, что он по привычке разговаривает с лесными духами, попыхивая свой трубочкой.

– Через несколько дней доберёмся до Енисейска, там сделаем остановку, поправим снаряжение, запасёмся продовольствием и двинемся дальше – на Тунгуску. Эх, Николай Миронович, скорей бы Енисейск! Приходилось читать о нём, замечательный, пишут, город. Когда-то ведь был одним из главнейших сибирских городов. Отсюда шли экспедиции по всей Сибири, в особенности на Лену.

Сидоров потёр руки.

– Трапани очень серьёзно хочет осваивать сибирские реки. Енисейск, Тобольск, Туруханск – главнейшие транзитные пункты.

– Да уж пусть лучше наш одесский Трапани, чем иноземные компании, – заворчал Яковлев.

Черчилль нахмурился.

– Свободный рынок господа, мы за свободный рынок. Пусть все решают предприимчивость и фарт.

– Ой-ой-ой! – опять не удержался Яковлев. – Слыхали мы про ваш рынок и предприимчивость. А ваши заградительные тарифы, а ограничительные пошлины, а трастовые сговоры, а стачки предпринимателей?! Уж вы-то свободный рынок? Это мы свободный рынок, всякого принимаем сразу в объятия, а нам вместо стоящих товаров, как древним индейцам конкистадоры, бусы и конфеты завозят.

– Ну уж нет, друг мой! Мы за честную торговлю, а уж как ты её назовёшь – свободный рынок, или таможенный союз – мне лично всё равно.

– Ну вот, опять наши Рикардо Смиты лбами столкнулись, – захохотала Элен. – Они у меня знатные специалисты по торговле. Ни разу в жизни ничего не продали и не купили, но рассуждают, как крупные коммерсанты. Радует патриотический настрой. И потом, всё же давно решено: Черчилль начинает разработку галечников, а ты, Вадим Петрович, создаешь транспортную компанию. Будешь доставлять добытый камень, песок на промывку. Глядишь, а там самоцветы и золото обнаружатся! То-то станем все мильонерами! А может, лучше тугуном займёмся? Начнём эту рыбку разводить, ловить и продавать по всему свету. Консервный заводик поставим, Фёдор-Григор нам поможет с уловом, – Элен не могла остановиться и заражала всех своим хохотом.

Только автомобилист и велосипедист не разделяли общего веселья. Рикардо Смиты были серьёзны.

– Мадам, вы гениальный предприниматель, подчеркнуто вежливо ответил Черчилль. – Как это говорится по-русски, вашими устами да Богу в уши. Вы ещё услышите о моей предпринимательской жилке. Не сомневайтесь!

Наконец Яковлев, который вдруг осознал всю смехотворность ситуации, громко захохотал, так что расположившийся где-то неподалеку филин встрепенулся и заухал свою ночную песню. Уханье филина так комично сочеталось с басовитым смехом Вадима Петровича, что все, сидевшие у костра, разразились поистине гомерическим хохотом. Окончательно растревоженная ночная птица, ухнув ещё несколько раз, зашумела крыльями. Наверное, сменила свою позицию, перебралась на другой холм, откуда не было видно костра, и где ей никто не мешал спокойно выслеживать добычу.

За разговорами прошла часть ночи. Уснули очень поздно. Слишком много переживаний выпало в этот день.

Утренняя тайга окружило в путешественников разноголосием. То был успокаивающий голос самой природы. Звучала, казалось, даже сама земля. Если к ней опуститься и замереть, то непременно услышишь необычные шорохи, увидишь то, чего не замечаешь, стоя в полный рост. Каждый сантиметр таёжной земли существовал в напряжённой деятельности.

Первым пропажу заметил Сидоров. Вечером, он помнил это хорошо, Дженкоуль растянул на молоденьких сосёнках медвежью шкуру – метрах в 30 от дома, с ветреной стороны, почти у самого края террасы, ведущей к реке. Дженкоуль тогда сказал ему, что, увидев шкуру, другой медведь не придёт в лагерь, будет бояться запаха большого амикана. А теперь шесты повалены и лишь клок шерсти напоминал о вчерашнем происшествии.

– Какой презент пропал! – сокрушался Сидоров. – Мистер Трапани был бы очень рад иметь шкуру сибирского медведя. Да, Дженкоуль, сплоховал, ты, братец. Надо было её куда-нибудь поближе да повыше повесить.

Поскольку прямого вреда пропажа никому не принесла, не стали углубляться в расследование. Решили, что это сделали лесные звери, может быть, лисицы, а может, забредшие в эти места волки.

После завтрака в лагере стало тихо. Дженкоуль ушёл на охоту. Никола увязался за Черчиллем, любимым занятием для которого стал сбор минералов, попросту – камешков. Сидоров писал отчёт о пройденном пути. Яковлев и Элен хлопотали у костра, придумывая новое блюдо из медвежатины, и, в конце концов, решили запечь её в глине, благо той было по всему речному откосу в изобилии. Куски мяса оборачивали в широкие листья лопуха, затем обмазывали глиной, так что получались большие глиняные лепёшки, а их закапывали в жаркие угли.

Крики Степана заставили всех, кто был в лагере, бросить свои дела и нестись к мыску, что выдавался в реку, образуя естественную бухточку, удобную для стоянки судов. Когда запыхавшиеся путешественники прибежали на зов, Степан молча ткнул рукой в гальку у себя под ногами.

Катаев осторожно ощупал выступавший из галечника остроконечный предмет. Ножом снимал слой гальки и грунта, который был под ней, удалял верхний слой речного наноса. Наконец, чётко проступили очертания какого-то конусовидного предмета. Катаев продолжал работу, пока принадлежность предмета не определил Вадим Петрович.

– Но это же бивень, господа, самый настоящий слоновий бивень!

– Мамонта, – поправил его Катаев.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, отбрасывал грунт от бивня, пока нож не уткнулся во что-то твёрдое.

– Да, да, да! – воскликнул Катаев. – Мерзлота! Скорее всего, бивень – только начало уникального открытия. Под землёй, в мерзлоте, может быть целый сибирский мамонт!

– Какая прелесть, – прошептала Элен. – Вдобавок ко всем нашим находкам и приключениям, мы нашли мамонта!

– Точно, мерзлота, – Вадим Петрович, стоя на коленях, рассматривал почву, из которой торчал кусок мамонтового бивня.

– Если здесь сохранился и весь его скелет – это будет находка мирового уровня. Степан, слышишь, это твоё открытие!

Степан пожал плечами, не зная, что и сказать.

Катаев ещё какое-то время очищал пространство вокруг бивня, но скоро понял, что эта работа не одного дня и даже не одной недели.

– Увы, у нас нет ни времени, ни сил провести полноценные раскопки. Отметим это место на карте и по возвращении передадим сведения во ВСОРГО. Возможно, это подвигнет их на специальную экспедицию.

Он потрепал сына по голове и не удержался ещё раз похвалить мальчика.

Тем временем, Дженкоуль, ушедший из лагеря совсем в другую сторону, вышел к Енисею в том месте, где река делала крюк. И если смотреть сверху, то была видна водная петля. У берега, в этой естественной гавани, вода, кажется, застыла на месте. Тунгус спустился к воде, зачерпнул из реки и напился маленькими глотками, потом сел, раскурил трубку и стал думать. Он знал, кто взял медвежью шкуру.

Зачем понадобилась шкура маленькому хозяину? А зачем Никола ночью в тайгу ходил да еще американца сманил? Случайно или нет? Правда, что нашёл он необычную зелёную гору? И как они вернулись живыми, если оказались у Чёртова Кладбища? Кто помог им выбраться из адского круга, коли зашли в него? Догадка одна за другой рождалась в голове проводника. И по всему следовало, что надо бы поговорить со Степаном. Предупредить маленького хозяина, что с Николой-то шутки плохи. Попадёшь под руку – как комарика раздавит, без жалости. Для Дженкоуля ясным было, что медвежья шкура заинтересовала Степана неслучайно. И ночная вылазка Николы и Черчилля могла быть как-то с этим связана.

Выкурив трубочку забористого табаку и передохнув, Дженкоуль встал, повернулся к реке спиной, чтобы выйти на тропинку, ведущую в лагерь, и остолбенел. Метрах в тридцати вправо от тропинки стояло пять или шесть огромных вековых лиственниц. На них он увидел то, что повергло в трепетный ужас и заставило упасть на колени.

Потом тунгус вскочил, бросился к деревьям и обнял самое большое.

На стволе одной из огромных лиственниц, верхушки которой не было видно с земли из-за её собственных веток, он увидел вырезанное изображение лица. Дженкоуль знал, что это значит: когда умирал шаман, тунгусы вырезали его личину на стволе живой лиственницы. Отныне это место считалось священным для любого лесного человека.

Дженкоуль из рода Сычегир заплакал. Он не показывал слабины ни тогда, когда по трагической случайности оказался на каторге, терпя страдания и боль от тяжкой работы, от одиночества и потери близких; ни тогда, когда, будучи ещё свободным человеком, увлёкшись охотой, не заметил глубокого ручья, провалился по пояс – и казалось, лёд, сковавший одежду, сантиметр за сантиметром отнимал у него жизнь. Он сумел выжить на каторге, сумел, попав в бедственное положение, развести огонь и не погибнуть зимой в таёжной глуши, а сейчас, стоя у лика, он плакал. Но плакал от счастья. Он узнал великого шамана из рода Сычегир.

Узнал сразу, по лбу с глубокими характерными морщинами, по бровям вразлёт, по тонким губам, узкая складочка которых ясно говорила о твёрдости характера этого человека.

Дженкоуль стоял и раскачивался в такт неслышимой музыки, которая играла у него внутри и называлась волнением сердца. Он вспоминал своё детство, своих родителей, бабушку, которая сажала к себе на колени и с удовольствием рассказывала о том, как жили их предки, за что лесные люди так любят свои леса, и почему тайга тоже любит своих лесных людей. Она говорила о великом шамане из рода Сычегир, о его шаманском чуме, который никто никогда не видел. Ведь если человек побывает возле него или покажет другому человеку, духи накажут ослушников. Дженкоуль раскачивался и вспоминал первую охоту, раненого медведя, который достал его огромной лапой и глубоко поцарапал грудь.

И камлание шамана, просящего у духов исцелить молодого охотника Дженкоуля…