А сейчас самое время поговорить о превратностях, но не судьбы, а истории. Если вы помните, мы оставили наших друзей в добром расположении духа в гостеприимном доме сельского старосты старинного сибирского села Кежмы. Путешественникам было хорошо, они отдыхали, общались, делились идеями и планами.

Тем временем за тысячи и тысячи верст от Кежмы, в правительственных, а также в деловых кругах обеих столиц шли сложные переговоры, которые должны были иметь и экономический, и политический результаты. Одной из важных фигур в переговорах был иркутский купец, промышленник и исследователь А.М. Сибиряков.

Он и сам пытался осваивать ангарские пороги, доказывал возможность использования на сибирских реках крупных судов. Водные пути нужны были поднимающейся сибирской промышленности для перевозки машин, ввоза и вывоза сырья, готовой продукции.

Но водные пути Сибири очень интересовали так же и европейские державы, которые рвались не только на север, но и на восток, в Монголию и Китай. В 1880 году Виггинс вёл караван уже из шести судов, набитых товарами. Но только в 1887 году он, наконец, достиг цели и пробился на судах к Енисейску.

На фоне этого успеха английский посланник в Петербурге Роберт Мориер выхлопотал у царского правительства освобождение от пошлин для английских предпринимателей. Дальше больше, и вот уже английская компания «Феникс» становится обладателем пятилетней концессии на беспошлинный ввоз товаров.

Русское торговое сообщество заволновалось. Наконец-то наши предприниматели поняли, что к чему. Пожалуй, самым сложным препятствием для Мориера был параграф закона, который разрешал речное судоходство кораблям только под русским флагом. Посланник был хитёр и выторговал условие, что английские корабли покинут пределы страны в тот же день, когда сибирские купцы пустят свои суда.

Скоро Северное телеграфное агентство сообщило, что в Нижегородский ярмарочный комитет поступило заявление, в котором представители «торгово-промышленной деятельности различных областей империи» говорили о «наиболее важных и настоятельных нуждах и потребностях русской промышленности и торговли». Купцы требовали пересмотреть таможенные тарифы. На свет появился прелюбопытный образчик русского экономического протекционизма.

Надо ли говорить, какое значение в таких обстоятельствах приобретала экспедиция Катаева. Ведь она предполагала дать сведения о возможностях выхода по Подкаменной Тунгуске в Енисей, в районы золотодобывающей промышленности, зоны активного внедрения иностранного капитала… Итак, наши путешественники готовились к отправлению. Но за два дня до отплытия пропал проводник, нанятый Катаевым в Енисейске. Эта новость быстро облетела Кежмы. Человек пропал! Начались пересуды: с хозяином не поладил, жалованье ему занизили, а может, придирчив больно и строг без меры; в тайгу с охотничьей артелью подался, нынче сезон обещает быть удачным; старатели сманили или просто сбежал, получив деньги наперёд или убоявшись дальнего пути…

Вариантов было много. А на пристани торговки, крестясь «Помяни мя Господи, егда приидиши и во царствие Твоё», чуть не плача при этом, словно пропал их ближайший родственник, рассказывали, что загублена горемычная душа страшным убивцем, беглым каторжником, который скрывается в здешних тайгах. Многие верили, в суетном-то мире – жизнь копейка… А некоторые поговаривали, что сгинул болезный на чёртовом кладбище, мимо которого местные гоняли скот.

Сам Катаев терялся в догадках. А время шло, время торопило. Теперь каждая задержка – делу во вред. К тому дню, как белыми птицами полетит снежура, надо было пройти большую часть пути, ведь впереди ещё трудная зимовка, дорога неизвестная, нехоженая… И ждать нельзя, и уходить без проводника тоже нельзя.

Катаев начал искать нового проводника. Приходили к нему разные люди, рассказывали, кто такие, зачем и почему пришли. Одному жизнь на месте опостылела, другому подзаработать хотелось, третий с женкой сварливой поругался – довела, хоть в прорубь кидайся; отсутствием своим думал бабу проучить. И хотя охочих было много, выбора Катаев так и не сделал.

Как-то вечером зашёл он в трактир, чтобы увидеть Трифона Лютого, который приглашал слушать комедиантов, а заодно уладить дела.

Жили в приангарской деревне просто, но степенно, строго соблюдая хозяйственный календарь, который предки составляли из года в год. Потому славились Кежмы как село богатое, с крепкими, зажиточными дворами. Тайга кормила и давала достаток исправно. В кабаке напиваться с такой-то жизни не тянуло. Было несколько питух, да и те чужаки-неудачники пришлые старатели. К тому же у Трифона порядки свои, заведённые раз и навсегда. В долг не отпускал, и чтоб до чёртиков – ни-ни, дабы не случилась пьяная драка, а там и дурная стрельба или поножовщина. Вот и прозвал заезжий люд, бродяги и приискатели трактирщика Лютым.

Трифон Лютый внешность к своему прозвищу имел неподходящую. Маленький, с жиденькой бороденкой, гладко причёсанными на пробор волосами, с живыми весёлыми глазами и семенящей походкой он мало походил на лютого и вообще на сколько-нибудь злого человека. Трифон не походил и на строгого хозяина, более всего смахивая на звонаря или шустрого приказчика из галантерейного магазина.

Оборотистый хозяин, Трифон Лютый как-то дал бесплатный постой бродячим музыкантам. С тех пор они появлялись в селе каждый год. Оркестр этот состоял из гармониста, цимбалиста и бубниста. Под этот странный ансамбль пела куплеты, а иногда и танцевала дочка старика-гармониста… Бродячие музыканты называли свои выступления комедиями. На эту комедию и шёл посмотреть Катаев. А с ним и вся наша честная компания.

По случаю очередных «гастролей» народу в трактире ожидалось много. За четвертак посетитель получал сидячее место за широким столом, за пятиалтынный глазел стоя.

Один из столов заняли Фрэнк, Элен, Вадим Петрович, Катаев и Сидоров. Пока подавали есть-пить, трактир постепенно наполнялся зрителями, становилось шумно.

Наконец на импровизированной сцене – на специальном помосте, который сколотил Трифон Лютый, – появились музыканты. Начал представление бубнист. Он ловко отстукивал пальцами обеих рук по туго натянутой коже, чуть подкидывая инструмент, рассыпая мелкую дробь, прерывая её глухими резкими ударами о колено, о локоть, о плечо. А войдя в раж, стал вытворять такие фокусы, что зрители в восторге охнули. И где-то в самом конце залы кто-то не удержался и стал притопывать в такт. Потом вступал гармонист. Он играл, не поднимая головы, чуть встряхиваясь всем телом, как воробей в пыли, в такт музыке. И ему, кажется, безразличны были и сама мелодия, и вся эта публика, и даже то, сколько заплатит Лютый. Самым живым в нём казались пальцы, молниеносно летающие по чёрно-белым кнопочкам.

Цимбалист наигрывал мотив, притопывая ногой в такт. Из артистов он был самым молодым. Вот ему-то было интересно всё. Играя, он с любопытством смотрел по сторонам, подолгу, впрочем, задерживая взгляд на хорошеньком личике дочери гармониста, которая примостилась на краю импровизированной сцены в ожидании своего номера. И когда взгляды их словно случайно встречались, цимбалист, как неопытный ещё музыкант, от волнения сбивался с ритма, терял свою партию и, краснея, «нагонял» товарищей.

Но его музыкальных ошибок не замечал никто, кроме партнёров и девушки. Зала бурно аплодировала после каждого номера. Выкриками и посвистами выражала свой восторг и воодушевление. Действительно, нечасто в тайге можно было услышать такой замечательный концерт.

После нескольких номеров бубнист объявил куплеты. Солистка, дочь старика, совсем ещё девочка, была хороша собой. Ее белоснежное личико сияло так, словно перед ней блистательная публика столичного театра, а не таёжный и деревенский люд. Большие чёрные глаза без страха смотрели в зал, вздернутый носик придавал ей особое детское очарование, и ещё не начав выступление, она уже расположила к себе всех, кто был в трактире. Вот брякнул очередной аккорд, громыхнул бубен, старик растянул мехи – и она выпорхнула на сцену под одобрительный гул толпы. Тонким, совсем детским голоском запела куплеты:

Знакомая тема вызвала шум. И зрители, заглушая певицу и оркестр, стали подбадривать музыкантов и солистку, входя в то состояние, которое наступает тогда, когда, как это пишут в рецензиях, «затронуты струны души».

– Ревизор, сволочь, знамо дело.

– Поостерегись. Донесут!

– А нехай донесут. У меня брать нечего, кроме порток.

– Одно слово, ободрали до ниточки, дохнуть немочно. И всё Бога да государя поминают, паскудники.

– Знамо дело, ворье!

– Давай, девка! Язви их в душу мать!

Приободренная певица взглянула на отца. Тот утвердительно кивнул, и она запела ещё более крамольную куплету.

Трифон Лютый мало вслушивался в слова. Он был доволен собой. «Комедианты» оказались настоящей находкой. В трактире нет свободного местечка. Слух пойдёт, так из соседних деревень прибегут. Потом из тайги потянется приисковый люд, и дела его, Трифона Лютого, пойдут ещё лучше. Трифон даже икнул от удовольствия и сам был готов пуститься в пляс.

…После представления, приметив Катаева, Лютый, расплывшись в улыбке, выскочил из-за стойки и мелко засеменил к гостю.

– Николай Миронович, доброго здравия. Вот, в приметы не верю, а ведь точно: собака перед домом валялась, уголь из печки выпал – к гостям дорогим. Всё, знаете ли, в суете, трудах и заботах. Вот комедиянты пожаловали. Интересный, скажу вам, народец. Шатаются по тайге, песни поют, народ потешают. А народу надо время от времени потешаться, дабы не копить в себе вредные чувства. Да…

Лютый присел за стол к путешественникам. Музыканты, отыграв концерт, удалились и в трактире пошло обычное веселье.

– Надо быть, Николай Миронович, за день-то умотались? И я вот устал. Всяк подлец-мерзавец подтибрить норовит. Мыслят, что коли трактир, то создан он исключительно для всяких пакостей. Нонче работника нанял дров запасти и кое-что ещё по хозяйству сделать. Он мне: «Пятитку пожалуйте». Подлец-мерзавец, – жаловался Лютый. – Пришлось дать. Куды деваться… А ты, Николай Миронович, слыхал я, остался без проводника. Это плохо, конечно. Толкаются тут у меня двое: один тунгус, второй, приятель его, силищи необыкновенной – пятаки пальцами гнёт. Так вот, они будто в те же места, что и ты, пробираются. Может, потолкуешь? Тунгус за проводника сойдёт, а другого к делу приспособишь, силища в тайге завсегда пригодится.

– Скажи мне, Трифон, от доброго сердца помогаешь, или корысть имеешь?

– Стало быть, в этот конкретный раз – от сердца, Николай Миронович. А что корысти касается, так ты сам посуди: не всё ли тебе равно, у кого муку, соль да сахар в путь купить. Поладим. Ты уступишь – я в долгу не останусь.

– Провиант для экспедиции уже закуплен, больше того мне ни к чему.

– А я не про сейчас. Про потом. Чай, за раз всю работу не переделаешь. Да и за тобой не зверь, а человек след в след ходить начнёт. Дело ты, говорят, большое замысливаешь, на годы.

Катаев молча кивнул головой. Лютый приободрился.

– Тогда, Николай Миронович, чего откладывать в долгий ящик? Сейчас и переговорите.

Трактирщик провёл его в укромный уголок заведения, отгороженный от общей залы бревенчатой стенкой. Здесь хозяин предусмотрительно накрыл стол. Трифон Лютый постарался. Была варённая картоха, рыба недавнего посола, свежеиспеченный хлеб. Сало тонкими ломтиками с чесноком и тмином блестело горкой, играла чешуйками льда мороженая брусника.

– Не побрезгуйте, Николай Миронович.

– Прикажи подать косушку, – попросил Катаев трактирщика.

– Чудно, сколько знакомы, никогда ты не заказывал вина и водки.

– А сейчас надо. Неси.

Трифон обернулся быстро. Принёс и выставил на стол зеленоватую бутыль с длинным узким горлышком.

– Кого видеть изволишь, Николай Миронович? Охотника или рабочего, а то сразу обоих?

– Проводника зови. Наперёд с ним потолкую.

Эвенк вошёл неслышной походкой, по русскому обычаю отвесил поклон Катаеву и Трифону и замер. Дженкоуль, а это был именно он, не мигая, глядел на Катаева. Тот тоже присматривался, изучал тунгуса. Хороший проводник – половина успеха всей экспедиции. Проводник – твои уши, глаза и защита, советчик и дозорщик. Проводник, бывалый человек, знает в тайге каждую приметку, каждый шумок объяснить может. Ошибёшься – горя не оберёшься…

А следопыту в тайге хозяина хорошего выбрать – тоже задача немалая. Коли поверит тебе, коли советником сделает – помощь от следопыта в большом и малом. А как начнёт за каждым шагом следить да проверять по мелочам, тогда не дорога, а одно мучение.

Тунгусу было, на взгляд Катаева, лет тридцать. Лицо загорелое, чёрные как смоль волосы сзади стянуты в тугую косицу. Одет был в лёгкую одежду. Поверх рубахи фуфайка без рукавов, которые носят в сибирских селах, летние онучи, в них заправлены шаровары, тоже русского кроя.

– Звать тебя как? – просил Катаев, поднимаясь перед тунгусом.

– Дженкоуль.

– Меня Николай Миронович Катаев. Сядем, Дженкоуль, к столу.

– Спасибо, хозяин.

– Да какой я тебе хозяин. Ты, получается, Трифона гость. Слышал, что ты с приятелем на Подкаменную Тунгуску собрался, верно ли?

– Собрались, хозяин.

– Ну вот, опять заладил. Говори Николай Миронович.

– Длинно, хозяин. Ладно, пусть будет Николай Миронович.

– А места на Подкаменной знакомы ли тебе?

– Конечно, хозяин! Дженкоуль там вырос, охотился, с купцами покруту делал.

– Складно по-русски говоришь, где ж так выучился?

– Э, хозяин Николай Миронович, длинный путь всему учит.

– Расскажи всё-таки.

– Мала-мала на купца покричал. Обман мне был. Плохой человек купец Селифонтий. Сколько месяцев ходишь по тайге, соболя, медведя, белку, песца бьёшь. Купцу Селефонтию: бери. А он припасов не даёт, продуктов не даёт. Только водка. Почему так? Из тайги вышел – покрута началась. Купец водки налил, со свиданьицем, говорит. Выпил. Ещё налил, за встречу говорит. Выпил. Потом за девку красивую, за ружьё меткое… Проснулся когда – костра нет, шкур нет, денег тоже нет. Ничего нет. А невесту брать надо. Оленей заводить. Пришёл к покрутчику Селифонтию. Что, говорю, делаешь! За встречу пили, невесту обещал сыскать, а поступил нехорошо, человека на снегу бросил. Купец, говорю, ты большой, а человек шибко худой. Он собак спустил. Дженкоуль от хозяина тайги так не бегал. Амикан добрее. Злой дух тогда в меня вошёл, от обиды большой спалил я дом Селефонтия. А потом сам в участок приехал. В тайге Дженкоуля никто бы не нашёл. Потом каторга была. Там и научился говорить.

– Сложная история, Дженкоуль. Выпей, разговор серьёзный пошёл.

– Нет, хозяин. Прости, Дженкоуль больше не пьёт. Опять лес, опять костёр, денег нет, зверя нет!

– Да неужто я на твоего Селифонтия похож?

– Не похож, а всё одно, Дженкоуль больше не пьёт. Только в тайгах чуть-мала – перед сном, чтоб теплее было.

Катаев внимательно посмотрел на Дженкоуля. И Попов, и Клеменц говорили, что лучше, чем тунгус, проводника на Подкаменную не найти. Взгляд Дженкоуля добрый, хорошего человека взгляд.

– Ты вот что, Дженкоуль, пойдёшь со мной на Подкаменную?

– Конечно. Дженкоуль мечтает по родной земле. Только позови, буду хорошим проводником. Родные места снятся. Пора Дженкоулю домой.

– Хорошо. Считай, порешили. Будешь в экспедиции проводником. Работай честно, после экспедиции получишь премию в 500 рублей. Согласен?

– Спасибо, хозяин. Ты хороший человек, глаза у тебя тёплые. У Селифонтия были, как металл в огне. Денег дашь – хорошо. Куплю оленей, собак, женюсь, однако…

За перегородку, где сидели Катаев, Трифон и Дженкоуль, ввалился бородатый мужик. Длинные руки, большая голова, короткие кривые ноги. За поясом большой, вложенный в самодельные ножны тесак.

– Извиняйте, конечно, однако ждал, сколь силы имел. Вижу, всё тут у вас ладненько, – протянул он, глядя то на Катаева, то на тунгуса. – Уговорили, значит, эту тунгусскую тарантайку! Только дело у нас такое: без меня Дженкоуль никуда не пойдёт. Так, тунгус?

– А ты не ершись, задира, – спокойно отрезал Катаев. – Клятвы вашей не ведаю и пытать того не стану. Тут я решаю, кого в товарищи брать. Проводник мне очень нужен, но и ты, я вижу, помехой не будешь. Силушка имеется. Однако знать желаю, какой ветер тебя гонит в таёжную глухомань? Дженкоуль, положим, в родные места идёт. А ты?

– А вот моя байка. В ней и ответ. Зову меня Никола. Познакомились мы тунгусом на каторге. Поди, не умолчал о ней, выложил. По шальному делу я оступился, а потом уже пошло-поехало. Вечерами совсем невмоготу становилось, казалось в шахту кинуться – лучше доли не сыскать. Тогда Дженкоуль сказки рассказывал. Откуда они к нему приходили – не ведаю. Чудные разговоры— ихние духи-идолы, шаманы. Но одна из них в душу-то мне сильно запала. Стал я допытываться у Дженкоуля и вышло, что в сказке той правды больше, чем вымысла. Получалось, что есть на Подкаменной место, куда один из тунгусских родов золотишко припрятал. Род вымер, племя по стойбищам чужим разбрелось, а металл, выходит, остался. Много золота – не счесть, не унести одному. Зовётся то место…

Никола замолчал на какое-то время и продолжил:

– Вот я и решил то место найти. Компаньон мне нужен. Тебе проводник да рабочий не помешают, а я точно обузой не стану. Договоримся – и половина золота твоя. Мне всего не вытащить из тайги. А ты, говорят, с совестью своей в ладах, не обманешь, не оступишься. Так что решай, господин хороший.

Катаев слушал историю Николы и его мучили сомнения. В странствиях рядом с ним были верные и надежные люди. Он не волновался, что в тяжёлую минуту кто-то не выдержит испытаний.

Взять Николу? Душа как-то к нему не лежит. Прогнать? Но крепко, видать, в этой головушке бедовой засела мысль про золотишко тунгусского рода. Рано или поздно сколотит ватагу и двинет в тайгу напролом. Туго придётся тогда лесным людям. А может, одумается в тайге? Может, узрит правду, что рассказы эти выдумка, да и оставит пустое дело, никому не успев причинить вреда? Катаев посмотрел на Дженкоуля. Тот сидя в углу на корточках, невозмутимо покуривал трубочку. На лице его было полное безразличие к только что состоявшему разговору, и как Катаев ни старался, никак не мог разгадать его мысли.

Но чутье и опыт подсказывали: Дженкоуль человек надежный.

Молчание длилось довольно долго. Пока, наконец, Катаев не заговорил, решив дело.

– Не за личной выгодой иду на Подкаменную и потому рисковать не могу даже в самом малом. Без проводника дороги нет. Беру вас с собой. Сокровища тунгусов? Не верю. До золота ли лесному народу, который в постоянных заботах о каждом дне! Подумай, Никола. Рассказ твой больше на сказку и походит. Но уговор оставляю в силе: расчёт получите сполна, по 500 рублей, по завершении экспедиции. Готовьтесь, скоро отплываем…

Первым ушёл Катаев. Через какое-то время растворились в ночи Дженкоуль и Никола. Над Кежмами уже властвовала ночь. После праведных забот селяне давно спали в тёплых домах. Тишина, мир и покой у добрых ангарских рыбаков, охотников. Тишина… и только вслед за Николай и Дженкоулем метнулась тень. От дома к дому.

От дерева к дереву неотступно следовала она за ними… Кому то не спалось. Кто-то хотел знать больше, чем знал…