«Витим. В таком же безысходном положении находимся мы и относительно «охраны нашего имущества» от нападения «летучки», «кобылки», «шпаны», как прозвано здесь ссыльное население, шляющееся по Лене целое лето. Подле Киренска опять найден торговый паузок с убитым хозяином. Паузок причален к берегу и заперт на замок. Товары, по-видимому, все целы, даже в кассе оказались небольшие деньги. Преступление ещё не выяснено.

В преследовании преступников у нас замечательна одна особенность. Пожалуй, можно подвести её и под общее правило: не пойман – не вор.

Когда, например, из почтовой конторы у нас пропало 50 тысяч рублей, то преступниками оказались известный «королёк», известный «цыган» и пр.

Многие из воров известны как воры ещё до совершения преступления, но приходится ждать фактических доказательств. Пойман вор – и все говорят: да это известный Егорка, известный Лачарка. По закону, конечно, нельзя быть уверенным, что человек, совершающий девять краж, непременно пойдёт и на десятую, а народная молва судит по-своему.

Утонченность и деликатность в кражах и разбоях тоже непривычны нашему глазу. Наш заседатель усердно высылает из Витима всю подозрительную «шпанку», но и он положительно стаёт в тупик, когда шпанка в складчину, рублей за 600, выдвигает из своей среды такого видного, осанистого подмундиренного господина, что хоть под козырёк ему делай.

И господин этот подведёт такие аллюры, что высылка подозрительных личностей приостанавливается. Потом уже хватишься, что это-то и был первый вор, да поздно, – он успел удрать в Киренск, или куда-нибудь на Илим, в какую-нибудь Пагадаевку, и там обделывает делишки. Поймать такого жулика трудно. Нужно время, чтобы его раскусить. А он перелётывает быстрее времени. Полиция в этом случае почти бессильна. Туманы да таёжные берега Лены и Витима скроют десятки и сотни «летучки». Недавно какой-то молдаванин наводил страх на целый Киренск, совершая убийства среди бела дня, нападая на магазины. Он долго ускользал от преследования, и даже порывался было попасть в Витим, да опасаясь поимки, бежал на Ангару и здесь уже пойман. А попади он только на Витим – и концы в воду.

Летом у нас нельзя разобрать кто такой, откуда взялся и что здесь делает. Приплывает икс на паузке, предъявляет паспорт, сидит на берегу смирно, показывает дрессированных блох. На будущий год он снова является. Проделывает ту же штуку, заводит знакомства и понемногу превращается в местного гражданина, а определенными занятиями его всё остаются блохи…»

Нет на свете двух людей, чья жизнь текла бы по одному сценарию. Да если и попадают разные люди в похожие ситуации, то ведут себя по-разному. Кто-то свято верит в предначертанность судьбы и плывёт себе по течению, не особо задумываясь о её превратностях. А встретившись с ними, что называется лоб в лоб, принимает безропотно, сдаётся без борьбы, мол, так тому и быть, а чему быть – того не миновать. Другой человек всегда рассчитывает только на собственное мнение, отказывается от любых советов. Такой, нередко и во вред себе, совершает поступки только из чувства противоречия. Третий будет во всём хорош, разумен, твёрд во взглядах, привык отвечать за каждое своё слово, а рассудок не теряет ни при каких обстоятельствах… Впрочем, сколько на свете людей, столько и характеров, столько и жизненных историй. Да и жизнь на месте не стоит, всё меняется: был бедный – стал богатый, был счастливым – окунулся вдруг в несчастья, сегодня имел – завтра потерял, а послезавтра нашёл.

Интересно, что все мы знаем: правда где-то посередине. Но отчего же человека всегда тянет к крайностям? Счастливы люди, которых от крайностей отвращает вера. Счастливы те, которые обладают набором славных качеств: умением слушать и наставлять, талантом проецировать добрые помыслы. Отчего-то эти качества так мало ценились в миру. Возможно, потому что большинство не видело в том сиюминутной выгоды.

Большинство уважает за силу и смелость, любит за подвиги, смущает славой, богатствами и поклонением. А вот полюбить тебя за то, что ты просто есть, могут редкие люди, по пальцам пересчитать.

Чтобы добиться всеобщей любви или уважения, нужно показать, на что ты способен, привлечь внимание, затем доказать, что твои достижения не случайны, что ты и есть тот самый, который достоин уважения и любви. И так всю жизнь движение, борение, приобретение.

Иногда в полной тишине, при отсутствии суеты и долгов, вдруг оглядываешься назад и видишь колею пройденного пути. И вдруг неожиданно понимаешь, что с этой минуты ты не боишься и веришь в будущее. Возникает какая-то лёгкость, всё, прежде непонятное и недоступное, становится ближе и яснее, встает на свои места. Ах, кабы именно с этого начинать свою жизнь!

Ну а до тех пор, пока не посетит нас счастливое озарение, что творим – не ведаем, что говорим – не слышим.

Всё по краю, всё ближе к нему, всё дальше от середины…

Пока наши путешественники отдыхали, недалеко от Кежмы на пустынный берег высадились несколько человек. Они приплыли на большой лодке.

Если бы сторонний наблюдатель оценивал ту осторожность и внимательность, с какими они осматривали берег и его окрестности, если бы слышал негромкий разговор, состоящий из острых коротких реплик, если бы видел их повадки, то непременно бы сделал несколько прелюбопытнейших выводов. Во-первых, что они неспроста высадились именно здесь, на пустынном ангарском берегу, вдали от людей и жилья. Во-вторых, что человек с чёрной бородой хромает, имея ранение в ногу; при этом он опирается на трость, набалдашник которой своим блеском и желтизной напоминает золото. Чувствовалось, что бородач был в этой компании главным. В-третьих, что высадились эти люди на берег налегке – ни сетей, ни охотничьей амуниции при них не было. Пара нехитрых удочек да бредень – вот и всё хозяйство, а значит, высадились не для промысла. Для чего же тогда?

Пока остальные на скорую руку обустраивали стоянку на берегу, бородач, опираясь на свою трость, обошёл место лагеря, дошёл до прибрежного лесочка, осмотрел его. Вернувшись, забрался на корму лодки и так просидел до ужина. Когда над жарко пылающим костром появились котелок и тренога с чайником, он сошёл на берег.

Какой-нибудь путешественник, услышав разговор у костра, подумал бы, что эти люди странно ведут свою беседу. Частенько из их уст слетали грубые, вульгарные слова, окрики. А вот если бы слушал их житель ленских или витимских берегов, человек из Киренска или Бодайбо, то без всякого труда опознал бы ту самую «летучку-кобылку», от которой так страдал местный люд.

Бородача звали Барбудой. Так могли звать капитана пиратской яхты где-нибудь в Индийском океане, героя романа Жюля Верна или Майн Рида. Экзотическая бесшабашная кличка не вязалась с тяжёлой судьбой этого человека, которая вызывала сочувствие даже у подельников Барбуды, ибо в детстве лишился материнской ласки и заботы, бродяжничал, подростком работал в служках и бывал бит до полусмерти, кочевал по разным хозяевам в поисках сносного места.

Жизнь Барбуды в последние годы представляла последовательную и вполне закономерную цепь событий: он грабил, его ловили, сажали в тюрьму, из которой он бежал самым немыслимым образом, снова грабил… Этот замкнутый цикл привёл к тому, что в определенных кругах Барбуда стал личностью известной и, можно сказать, легендарной.

Среди тех, кто высадился на берегу, был смуглый, черноволосый человек. Если бы увидел его Степан Катаев, то непременно узнал бы в нём того самого юркого, верткого драчуна с острова.

Быстро добыть из реки рыбу, выследить зверя, поставить шалаш, в момент развести огонь мог Дженкоуль, рождённый в лесном племени, среди людей, для которых тайга часть их сердца.

Напротив Дженкоуля у костра сидел ещё один знакомый Степану человек – здоровяк Никола, с которым дрался на острове маленький тунгус. С Николой главным образом и общался Барбуда.

После ужина, когда все легли спать, эти двое задержались у тлеющих углей для секретного разговора.

– Надобно в саму экспедицию Катаева попасть, ох как надо, Никола!

– Ума не приложу Барбуда, как изловчиться. Положим, наш тунгус им по-всякому подойдёт. А своего-то проводника они куда денут? Второй им совсем без надобности.

– От катаевского проводника избавиться надо, только тихо, без шума и греха. Подкупи проводника, напугай. На край, маленько обними.

Барбуда даже хрюкнул от удовольствия, представив объятия Николы.

– Денег дай ему. Думаю деньгами всё решится. Если надо, много дай. Пусть только сам исчезнет. Где Катаев найдёт нового проводника, да так скоро? Из местных вряд ли – скоро сезон охоты и боя красной рыбы. В эту пору никто не захочет от артели отбиться. Так что твой Дженкоуль объявится в самый раз. Очень нам нужны глаза и уши в экспедиции Катаева. Как только найдёт он Золотую Землю – нам сразу доложит. Дальше мои люди начнут участки столбить, будут наготове. Семён Чёрный приказал в этот раз всё сделать без пальбы и разборок. Совсем атаман, прости Господи, помешался. Твердит одно по одному: хочу, чтобы с этим делом всё было по закону, чтобы не докопались, чтобы комар носу не подточил. В купцы что ль, собрался?

– Вам, атаманам, виднее. Наше дело исполнять. Хотя, конечно, Барбуда, желание странное. Уж больно это не похоже на Семёна…

– Что у Семёна в голове – он один знает… Но ты в точку попал – твоё дело исполнять. А тунгус, случаем, не кинет нас?

– Я его в своё время почти что спас. Так что за ним должок. А лесные люди шибко совестливые. Слышь, Барбуда, я о тебе много чего слышал. Имя у тебя чудное какое, не здешнее. Откуда такое?

Барбуда хмыкнул.

– Любопытство не порок, а метод познания, как говаривал один мой сокамерник по пересылке. Башковитый был человек, адвокат. На подлоге попался… А имечко-то прилепилось, это точно. Давняя история. Но если интересно, слушай.

Родился я на Витиме, на Тихо-Задонском прииске. Видишь, выходит, прямо на Золотой Земле. Про отца ничего не знаю, мамка не говорила и не вспоминала. Таких, как я, по приискам много было. Сезонные свадьбы игрались быстренько, а как наступала осень, и начинали разъезжаться старатели и рабочие, так эти приисковые семьи рушились. И так повторялось каждый сезон.

Мать моя родом из Семипалатинска, из старой русской пограничной крепости, что стоит за Барнаулом и Бийском в казахской степи. Она тоже сирота, одна одинешенька, как перекати-поле мыкалась по людям. Кому стирала, кому готовила, у кого с ребёнком нянчилась… Всё мать умела, всё могла. А как подросла и выросла, открылась в ней красавица-раскрасавица.

В Семипалатинске всё больше военные стоят. И вот приглянулась она одному солдатику. Он как раз службу заканчивал. Порешили жить вместе.

Солдатик-то хоть и немолод был, но мать рассказывала, силушку имел большую. А ещё гармонист отменный да певец необыкновенный. На всякий праздник штабс-капитан его к гостям выводил на показ. Он без нот, по слуху итальянские арии так пел, что аплодисменты срывал.

Мать моя для него даже не жена была, а дитё любимое. Уж он за ней заботиться, старался, пылинки сдувал. Как служба закончилась, решили они податься куда глаза глядят, чего им терять-то было. А глаза глядели в Сибирь. Тут же земли свободной навалом, определяйся в переселенцы и двигай. Говорили, что выделяют непаханую землю, пособие, а то ещё и скотину дадут и хлеб семенной на первый сезон. А им-то что, за душой ничегошеньки. Всё одно, где новую жизнь начинать. В Сибирь так в Сибирь… Сколько они добирались до места, не знаю, а только в дороге стал солдатик хворать. Может, климат ему во вред пошёл, может, какая хворь прицепилась. Ну и помер он где-то у Тулуна – они там ждали, пока пересыльная партия составится, должны были за Байкал идти.

А как солдатика не стало, матери одной на кой в переселенцы определяться? Тут как раз на прииски набор случился. Вот туда она и подалась. Поехала до Качуга, дальше до Витима и Бодайбо и, наконец, попала на Тихоно-Задонский прииск, в хорошую семью прислугой. Хозяин семьи, инженер приисковый, звал её помощницей, а она и была помощницей. Жене этого инженера климат ленский не сильно на пользу шёл, чуть что – вся в простуде. А маменька-то молодая, сильная, да и жизнь закалила, ей всё было нипочём. Так что практически весь дом на ней и держался.

И как бы судьба её дальше сложилась неизвестно, но появился на прииске молодой инженер-изыскатель. Он всё больше по приискам ездил, всё измерял что-то, оценивал, где лучше железную дорогу вести. В те годы в бодайбинской тайге уже бегали по узкоколейке паровозики, людей и грузы до приисков возили. И вот решили её дальше строить. В свободное время изыскатель этот у нашего инженера в гостях пропадал. Чего там ещё на прииске-то делать в свободное время? Только гости, картишки, кабак. А у инженера рояль был, в доме живые картинки показывали. Интересно.

Изыскатель этот, в гостях бывая, мать и заприметил. И случился у них роман. Потом инженерик отправился в Якутск, да и сгинул. Был и нету. Время пришло – я на свет, значит, появился. Маменька продолжала у здешнего инженера работать. Я рос без отца. И до поры до времени думал, что маменькин хозяин и есть отец. Тянулся к нему, обижался, когда он со своими детьми играл, а мне только безделушку какую-нибудь подсовывал. Но когда удавалось, забирался к нему на колени или на диван, где он отдыхал после работы, и тихонечко уговаривал его: побуду, побуду. Хозяин то ли в шутку, то ли в рифму, гладя свою бороду, поддакивал: «Барбуду, барбуду». Вот так и приклеилось – Барбуда.

– Чудно, чудно слышать такое.

– Да ты погоди, послушай, что в итоге сделалось.

Однажды и матери не стало. Было мне уже лет пятнадцать. У инженера и жить не оставляли, хотя, правду скажу, в память о матери и не гнали тоже. За столько-то лет хоть и не свой, но и не чужой вроде… В общем, подался я с артельщиками в Бодайбо. Это главный город всех золотоискателей, сплошь склады да конторы. То в трактире на побегушках был, то в лавке купеческой, то в портовых грузчиках. А потом совсем уж сдуру в бурлаки записался, лодки вверх по Лене таскал с грузами да пассажирами, почту против течения поднимал. Маменька моя вниз по реке спускалась, а я, значит, в обратную сторону… И вот однажды тащили мы лодку с шибко умным пассажиром. То ли геолог был, то ли ещё кто. Его по-разному кликали: то господин геолог, то господин археолог. И вот он однажды услышал, как меня товарищи кличут – Барбуда, Барбуда, долго удивлялся и говорит, показывая на мою бороду: «Барбуда – это ведь значит бородатый». Получается, сам того не зная, я бороду отпустил, а она на каком-то заморском языке барбудой зовётся. Чудно.

– Вот и я говорю: чудно, Барбуда.

– Ладно, давай отдыхать. Начнём завтра дела-де-лишки составлять. Поглядим, куда нас вывезет.