Думе, 3 июля 1877 г.[900]

Мой дорогой папа![901]

Я прошу извинения у всех, и особенно у тебя, что не писал тебе чаще, но каждый раз, как только появляется возможность послать курьера на побережье, я вынужден заниматься организацией отъезда – вещь, я тебя уверяю, не очень простая в этой стране. У меня есть еще одно оправдание: мой почерк трудно разбирать, а у тебя больные глаза, поэтому, чтобы не утомлять тебя, я кончаю обычно тем, что отправляю мои каракули маме. Как ты уже знаешь, я окончательно покинул страну оканда и присоединился к доктору Балле, которого оставил у адума. С начала апреля я только и делал, что ходил от деревни к деревне, организуя отъезд из их страны. Я попытаюсь устроить штаб-квартиру на востоке[902]. Место, которое я выбрал, – водопад Пубара, известный мне только по сведениям, добытым не без труда у адума, окота и оканда. Это место кажется мне подходящим, чтобы готовиться к новому путешествию с помощью племен, живущих поблизости. Я не знаю даже их имен…

Отправляя в середине июня последнее письмо маме, я не думал, что смогу так скоро пуститься в путь, так как сомневался в своем здоровье. Теперь я сообщаю тебе, что два дня тому назад Балле и Амон отплыли после дьявольских трудностей на тринадцати пирогах со ста двадцатью адума. Я же остаюсь здесь, чтобы у уехавших адума не возникло ни малейшего желания покинуть моих друзей. Помимо того, я остаюсь, чтобы местные жители думали, что я пока не собираюсь уезжать отсюда и поживу еще здесь со своими многочисленными товарами.

В противном случае я бы не смог подготовить отъезд. Ты не можешь себе представить, сколько труда, сколько времени, сколько дипломатии и особенно сколько терпения требуется в этой стране, чтобы что-нибудь предпринять.

Что касается терпения, поистине, я восхищаюсь собой… Но оно подвергалось тяжелейшему испытанию, если вспомнить, что мне пришлось перенести во время переговоров с Дуоналамбомбой[903], самым влиятельным вождем адума. Признаюсь тебе, что если бы не страх быть окончательно прикованным к Думе, я бы не был столь терпимым. Мне пришлось блокировать верхнюю часть Огове и угрожать войной адума, если они не дадут мне людей для перевозки товаров, кроме того, я перетянул на свою сторону двух вождей оканда, Боайя и Мбуенджиа, прибывших сюда для покупки рабов. Наконец, я пообещал немыслимо высокую плату каждому из гребцов – четыре метра ткани, небольшую коробку с порохом, нож, мерку соли, зеркальце, медную цепочку, ншан (слишком долго объяснять, что это такое), звонок, медный прут, колокольчик, двое бус из бисера, четыре кремня для ружья, медную проволоку, платок, а каждому старшему по пироге – ружье, бочонок пороха, десять метров ткани, красный берет, кастрюлю, три мерки соли, два медных браслета, два зеркальца, бусы (одни конголезские, другие, красные, из долины Ивиндо), два ножа, четыре кремня для ружья и одну саблю. И надо не только обещать, но и платить. Иначе бы адума покинули по дороге Балле и Амона. Наконец-то они уехали!

Теперь здесь не осталось никаких товаров. Со мной находятся один сенегалец и четыре габонца; я уеду с ними, когда адума вернутся, в маленькой пироге не более пятидесяти сантиметров шириной; ею будут управлять люди, не имеющие опыта, а это особенно опасно, когда надо преодолевать пороги. Я предвкушаю увлекательную прогулку. При каждом ударе весла пирога будет зачерпывать воду. Я уже опрокидывался пять или шесть раз с опытными гребцами; думаю, число моих погружений теперь значительно возрастет. Но это не самое большое несчастье, и не стоит унывать в тяжелых обстоятельствах.

Мои филантропические опыты с рабами оказались неудачными. Несмотря на дружеские советы оканда, говоривших мне, что, поскольку рабы никогда не убегают, можно заставлять их работать, часто бить палками, кормить только корнями растений и почти никогда не давать мяса, я приказал снять с их ног колодки и предоставил им свободу выбора – или уйти, или остаться, пообещав пищу и подарки, если они последуют за мной. В течение некоторого времени никто не уходил, но по мере того как пироги приближались к их родным местам, они покидали меня, чтобы вернуться к тем, кто несколько месяцев тому назад продал их в неволю. Из моих многочисленных рабов остались только Мадьянга, Ликупа, Ньеме и еще один, раненый, который не мог ходить, и я лечил его, как мог, с утра до вечера. Но и этот раненый тоже сбежал в одну прекрасную ночь, украв у меня пирогу. Мадьянга же и Ликупа так настойчиво просили отпустить их, что я согласился, и они уехали на самодельном плоту.

Позже мне пришлось проходить мимо родной деревни Ликупы, и я увидел, как он продает своего несчастного товарища, теперь уже его раба, Мадьянгу, чьи ноги были в деревянных колодках; чтобы наказать Ликупу, я освободил Мадьянгу и привел их обоих в Думе. Я приказал Мадьянге, еще очень молодому (на вид лет семнадцати – восемнадцати), остаться со мной. Вы не поверите, отец, они снова сбежали вместе.

В другом письме я рассказывал об одном вожде адума, столь же двуличном, сколь и злобном; он умер, не знаю, то ли от оспы, то ли от голода. Когда он заболел, жены (у него их было семь) отнесли больного в лес, где построили для него шалаш. Несколько дней женщины приносили ему еду, но затем, одержимые страхом, оставили одного умирать от голода или болезни; вождь был мерзавцем, но пусть покоится с миром.

Вот еще одно свидетельство нравов этих племен.

В течение двух месяцев Балле, не покладая рук, лечил заболевших в окрестных деревнях, и благодаря ему смертность снизилась. Однажды, посещая одного из них, он попросил у его матери воды, но та отказала ему да еще потребовала, чтобы доктор заплатил ей за лечение сына[904].

Ньеме – единственный раб, который остался мне верен.

Здесь все нормально. Лихорадочное возбуждение, в котором я жил, готовя отъезд, сменилось скучным однообразием. Если тогда нервная суета страшно утомляла меня, то теперь я начинаю уставать от монотонности.

Я уже писал тебе, что постараюсь как можно быстрее присоединиться к Балле у водопада Пубара; я думаю, что встречусь с ним у бакани. По моим расчетам, Пубара находится на расстоянии двенадцати дней хода пироги; там мы решим, каким способом будем продвигаться в глубь страны. К трудностям, с которыми мы неизбежно столкнемся, прибавится еще одна, связанная с новыми диалектами; на них говорят в областях, которые мы намереваемся посетить; вся надежда на Шико, повара-переводчика, знакомого с языками народов, живущих в долине Конго.

Наши лодки начинают стареть. «Ланда», флагманская пирога, известная по всей Огове и, надо думать, во внутренних областях хотя бы по имени, завершила свою карьеру. Она не смогла продолжить путешествие. Это была прекрасная большая лодка двадцати метров в длину и восьмидесяти сантиметров в ширину, самая красивая, которая когда-либо ходила по Огове. Новая флагманская пирога, которую я для себя выбрал, небольших размеров. Я предпочитаю именно такую, поскольку на ней удобнее следить за другими. Не беспокойтесь, что с этого времени вы не будете получать моих писем. Связь с побережьем более невозможна, сомневаюсь, что и это письмо дойдет до тебя. Я отдаю его одному адума, который передаст письмо кому-нибудь из оканда, когда они снова поднимутся сюда. Этот оканда, в свою очередь, вручит письмо кому-нибудь из иненга, который наконец доставит его на европейский пост.

Вот уже тринадцать лет, как я путешествую по миру, и если не ошибаюсь, мне было тринадцать лет, когда в первый раз я покинул наш дом и Италию. Я возвращался на родину в очень редкие моменты и, однако, не стал космополитом, мое сердце принадлежит моей семье, и всегда мои мысли были только о вас[905].

Прощайте и будьте здоровы.

Твой любящий сын Пьетро.