Владимир Федорович Шишмарев

(1928–1930)

Единственным почти целиком французским или, во всяком случае, значительным французским поселением Александровской эпохи является бессарабская колония Шабаг, или Шабо, как ее прежде называли обычно[255]. Французское население ее составляют, однако, выходцы из французской Швейцарии, почему было бы точнее называть ее швейцарской, тем более что в состав ее входила и группа швейцарцев-немцев. Самым основанием своим Шабо обязана опять-таки швейцарцу, а именно воспитателю Александра I Фредерику Сезару Лагарпу, который не только обратил внимание воспитанника на своих соотечественников, но и настоял на привлечении их в Россию и выступил при переговорах в роли посредника[256].

Обращение к швейцарским французам преследовало не одни только общие задачи колонизации. Еще до присоединения Бессарабии русское правительство занялось мыслью о насаждении на Юге виноградарства. В специальной инструкции (16 мая 1801 г.) о внутреннем распорядке и управлении новороссийскими колониями указывается на необходимость устройства в них общественных виноградных садов. В дополнение к этой инструкции (7 июня 1803 г.) предписывается выдавать каждому колонисту от 5 до 10 лоз. Присоединение Бессарабии с ее богатыми садами и виноградниками заставило обратить на эту ценную статью хозяйства новой провинции самое серьезное внимание, в особенности непосредственно после ее присоединения, когда значительные массы мусульманского населения оставили край, сады и виноградники были брошены и стали гибнуть. Однако прошло несколько лет, прежде чем Бессарабией занялись надлежащим образом: борьба с Наполеоном и ряд других сложных вопросов отвлекли внимание и силы правительства в другую сторону. К годам относительного затишья относятся и предприятия по разведению виноградников на Аккерманских песках, в местах, где находились остатки турецких садов[257]. Около этого же времени и в том же районе появляются и наши французы-виноградари из Швейцарии и устраивают здесь свое поселение[258].

Идея переселения в Россию была встречена в Швейцарии сочувственно, так как страна переживала в этот момент серьезные экономические затруднения. Первым, решившим перебраться в Россию, был Луи Венсен Тардан (Louis Vincent Tardent) из Верхнего Ормона (Ormonts-dessus)[259], педагог, ботаник и виноградарь[260]. Он собрал группу из нескольких виноградарей, согласившихся на переселение в Россию. Группа сорганизовалась в 1820 г. и после обсуждения вопроса отправила на разведку самого Тардана. Впечатления его, которыми он письменно поделился со своими земляками, были положительными, но это не смогло рассеять сомнения, овладевшие швейцарцами после отъезда Тардана. Последний торопил своих товарищей; видя, однако, что никто не трогается с места, он решил вернуться в Швейцарию (в 1822 г.) и сделал членам группы доклад, устранивший их колебания, после чего в июле 1822 г. первая партия уже двинулась в путь через Буковину на Кишинев[261]. Тардан подробно рассказывает об этом моменте истории колонии в письме от 17 февраля 1823 г.[262] «По приезде нашем в Кишинев, столицу Бессарабии, – пишет он, – между прочим, губернатор, почтенный генерал Инзов, принял нас как своих детей. Он пожелал побеседовать даже с самыми незначительными из нас и проявил ко всем самый живой интерес, а так как тогда был конец года, то он отдал приказание, чтобы нас устроили на квартиры, где мы и провели ту суровую зиму». С этого момента начинается первый период истории новой колонии, основавшейся между Аккерманом и Черным морем в местности, которую турки называли Ашабаг, т. е. Нижний сад, название, превращенное затем в Шабаг и Шабо. Период этот тянется до 1872 г., т. е. до момента закрытия Комитета.

Начальником поселения был сделан Тардан, остававшийся в этой должности вплоть до 1829 г., когда управление поселением было поручено коллегиальному органу с мэром во главе. Поселенцы получили по 7–8 «poses vaudoises» «виноградника»[263]и более 200 таких же единиц плодородной земли в удобной местности, т. е. превратилась в небольших помещиков. Однако эксплуатировать полученную земельную площадь было делом довольно трудным. Ранний период истории Шабо характеризуется прежде всего напряженной борьбой переселенцев с новыми, для них совершенно чуждыми и трудными физическими условиями работы, с хозяйственными навыками местного населения (например, гоньба скота после снятия урожая повсюду, не исключая виноградников), с бандитизмом, столь естественным в этой глухой окраине с ее редким сравнительно населением, жившим в тяжелой экономической обстановке. Поселенцы, перебравшись в Бессарабию, очутились вплотную перед двумя серьезными обстоятельствами.

Чтобы обработать полученные земли, необходимо было обратиться к чужому труду, необходимы были рабочие руки. Прилив новых элементов из Швейцарии протекал очень туго[264], да и не решал вопроса, так как прибывшие в огромном большинстве случаев были хозяевами, а не рабочими. Чтобы не лишиться данной колонистам земли, Тардан пытался привлечь в Шабо швейцарцев из Одессы, торговцев и ремесленников; но не говоря уже о том, что это был обычно неподходящий элемент, который пришлось частью даже затем выдворить из Шабо, это не были люди, которых хорошо было бы эксплуатировать как рабочую силу. Тогда была сделана попытка обращения через одесские газеты к русским помещикам, которым швейцарцы предлагали посылать в колонию на выучку молодых людей в возрасте от 14 до 18 лет сроком на 3 года, т. е. швейцарцы хотели иметь учеников, которые являлись бы одновременно бесплатной рабочей силой. Воззвание не имело, однако, успеха. Наоборот, заинтересованные в получении в свои руки знающих специалистов русские помещики старались сами сманивать к себе на службу опытных иностранцев. Оставалось, таким образом, пользоваться силами, которые имелись на месте и рекрутировались из местной бедноты; но они были в слабонаселенном Буджаке немногочисленны, особенно в раннюю пору его освоения.

С другой стороны, швейцарцам пришлось столкнуться со своими русскими конкурентами и с нравами и методами русской администрации. Тревоги Тардана относительно возможности потерять часть отделенной поселенцам земли ввиду слабого притока их извне не замедлили сбыться. Уже в первые же годы от них отобрали часть хорошей земли под Аккерманом и заменили ее наделом в степи. Администрация проявила излишний формализм, придирчивость и недобросовестность[265]. Так, придравшись к тому, что аптекарь Берже не имел русского диплома, ему не разрешали открыть в Шабо аптеку и требовали, чтобы он подвергся специальному экзамену в Харькове, а у него не было на поездку туда средств. Дело кончилось тем, что Берже уехал на родину, а поселок надолго остался без аптеки. Только после того как Воронцов посетил Шабо лично (1823 г.), местная власть стала проявлять к нуждам поселения несколько большее внимание.

Следующий период истории колонии, тянущийся от 1872 по 1905 г., характеризуется постепенным переходом ее в русло общегосударственной жизни. В 1877 г. на колонию распространяется обязательная воинская повинность. В экономическом отношении Шабо складывается окончательно в поселение в большинстве своем зажиточных хуторян, со всеми чертами, присущими типу подобного рода полутрудовых хозяйств. На этой почве обостряются уже ранее намечавшиеся социальные противоречия колонии.

Революция 1905 г. и последующее десятилетие наполняют содержание третьего периода, в течение которого отмеченный социально-экономический процесс ширится и углубляется. Четвертый период открывается мировой войной, за нею последовала революция и, наконец, захват Бессарабии, а вместе с тем и Шабо Румынией.

В 20-е гг. Шабо представляло собой поселение, насчитывавшее 211 семей, из которых 30 – швейцарских граждан. Это составляло около 1000 человек, добрая половина которых были немцы. Всего домов в 1923 г. было 144; из них 8 принадлежали обществу и 136 – индивидуальным владельцам. Среди последних 9 фамилий русских. С течением времени швейцарцы постепенно оставили поселение и вернулись на родину. После воссоединения Бессарабии в 1940 г. немецкому элементу была предоставлена возможность покинуть ее. <…>

После нападения Германии на Советский Союз немцы стали пробираться в Бессарабию вновь, по следам немецкой армии, под покровительством румынских фашистских властей, нужные для немцев как агенты немецкой экономической ситуации и как свой глаз в оккупированной Бессарабии, в которой оставались в силе русские симпатии, а для румынских фашистов – как оплот румынского фашизма.

Таковы общие очертания истории Шабо. <…>

В конце 80-х и начале 90-х гг. XIX века ряд колонистов выехал из Шабо и водворился на нижнем Днепре, частью порвав свои хозяйственные связи со старой колонией, частью продолжая поддерживать их. Выселки эти устроились в условиях крайне своеобразных, но аналогичных тем, в которых работало Шабо. Новые виноградарские поселки расположились на территории б. Днепровского уезда Таврической губ., впоследствии – Херсонского округа, на сыпучих песках. Пески возбуждала тревогу еще в царствование Екатерины II, и не без основания. Разрушительная работа песчаных масс в данном районе, точно учтенная, правда, только значительно позднее, выразилась, по подсчетам Днепровской уездной земской управы, за зиму и весну 1882 г. в районе селений Костогрызовка, Казачьи Лагери и Раденское в заносе 2015 дес. посева[266]. Последующие наблюдения позволили установить, что площадь летучих песков увеличивается ежегодно за счет соседних земель на 1–3%, общая же площадь песков исчислялась в 20-х гг. приблизительно в 5 миллионов десятин[267].

Поэтому еще в 80-х гг. XIX в. земскими собраниями был разработан целый ряд мер борьбы с этим врагом культуры. Правительством были созданы специальные лесохранительные комиссии для укрепления движущихся песков[268]. Но борьба с наступлением грозной стихии, некогда иммобилизированной покрывавшим ее, вероятно, сосновым лесом[269], была нелегка; она требовала опытных людей. Таковыми и оказались, между прочим, колонисты Шабо, привыкшие подчинять себе упрямые бессарабские кучегуры или барханы, песчаные холмы, которые в их первобытном виде можно было еще долго наблюдать на левом берегу Днепра, где осели новые переселенцы. Своеобразная практика, усвоенная ими в Шабо, опирающаяся на турецкие приемы земледелия и турецкие сорта винограда[270], будучи перенесена на Днепр, дала блестящие результаты[271]; хозяйство колонистов на новых местах достигло высокой степени благосостояния и явилось в техническом отношении хорошей школой для местных виноградарей.

Первым организовавшимся на берегу Днепра поселением была Основа, лежащая несколько выше села Британы, почти примыкая к последнему, на левом берегу реки. В 1889 г. группа колонистов Шабо в несколько десятков человек, во главе с Ц. Жатоном (Jaton), приобрела здесь 1000 дес. земли, песков, на которых и были устроены виноградники[272].

Первые годы были крайне трудными для пришельцев: пришлось налаживать отношения с населением Британов, враждебно относившимся к новым хозяевам, устроившимся на земле, которой они пользовались как выгоном благодаря тому, что прежний владелец не обрабатывал ее; наряду с этим все время приходилось бороться с засухой. Но труды колонистов увенчались, в конце концов, успехом, а это соблазнило даже их недавних недоброжелателей, крестьян села Британы, которые по собственному почину засадили виноградными кустами около 400 дес. земли в 1897 г.

Не все колонисты Основы порвали с Шабо; некоторые из них ограничились приобретением земли и приезжала на Днепр только на время работ. Многие под впечатлением неудачи продали свои участки и вернулись в Шабо окончательно.

Позднее по примеру Основы организовался ряд поселков несколько выше ее по течению Днепра.

Ключевое (в 3 километрах от Основы) образовалось в 1891 г. из группы, собранной в Одессе садоводом и виноградарем Вустером (Wuster); в состав ее входили одесские жители, родственники и знакомые Вустера, а также колонисты из соседних с Одессой колоний. Группа Ключевого приобрела 500 десятин песков, как и Основская, на самом берегу Днепра. Вся она, однако, скоро разбрелась, перепродав свои участки новым колонистам, которые оказались энергичнее и удачливее. Французов среди них не было; швейцарских немцев только одна семья; остальные – немцы, украинские колонисты. Осенью 1929 г. в Ключевом насчитывалось всего 14 хозяев.

Луговое основано в начале 90-х гг. XIX в. группой Бюксель, предок которых Жан-Франсуа Бюксель приехал в Шабо в 1830 г. Осенью 1929 г. в Луговом оставалось всего четверо хозяев, принадлежавших к этой фамилии.

Новый Судак (или Новые Судаки) – самое молодое швейцарское поселение, образовалось также в 90-х гг. прошлого века. Французов здесь не было; швейцарцы-немцы явились сюда из Шабо; по происхождению они из кантона Базель.

Новое Шабо (Шаба), лежащее ниже Херсона, образовалось около того же времени на земле, принадлежавшей некогда графу Грохольскому. Представителем французского элемента являлась здесь семья Фурне (из Рива). Немецкий элемент также происходил из Старого Шабо. Ввиду отсутствия на месте, в эпоху водворения в Херсонщине революционной власти, владельцев, оставшихся в Старом Шабо, часть земли этой колонии была передана русским и немцам-колонистам.

Веселое, между Малой и Большой Каховкой, – поздние хутора. В числе хуторян имеется только две швейцарские семьи – Декомба (из Лозанны) и Цвикки (из Керенц, кантон Гларус).

В экономическом и социальном отношении все перечисленные выше поселения были совершенно сходны между собой и давали ту же картину, что и Шабо. Это были типичные хуторские или мелкоземлевладельческие группы. Хозяйственно-технически они стояли на значительной высоте; организационно же они являлись полутрудовыми предприятиями, пользовавшимися, и в особенности в дореволюционную эпоху, более или менее широко наемным трудом.

Пример и успех Основы увлек в начале 90-х гг. XIX века целый ряд селений б. Днепровского уезда. Виноградарством, как мы уже видели, стали заниматься Британы, а затем сыпучие пески в Казачьих Лагерях, Алешках, Голой Пристани, Б. Копанях, Кардашинке, 3буревском покрылись не одной сотней десятин виноградников. В б. Херсонском уезде примеру Основы последовали колонии: Клестендорф, Мюльгаузендорф, Старошведская и Токаревка; в Николаевском районе: Новый Данциг, Нейкарльсруе, Эфенгарь. Крестьяне и помещики вошли во вкус новой культуры. От Каховки до Нового Шабо по левому берегу Днепра виноградников тянулись сплошной полосой на 120 км. Начиная с 1902 г. и до начала мировой войны земство принимает ряд мер к рационализации виноградарства и виноделия в отмеченных только что районах. В 1914 г. площадь виноградников занимала уже 3841 дес., и район имел все шансы стать, по выражению одного специалиста, «Украинской Шампанью». Этот момент был кульминационным. С 1915 г. стал намечаться, в связи с войной, некоторый упадок, который в промежутке между 1918 и 1922 гг. внушал уже серьезные опасения: площадь виноградников уменьшилась на 53 %; особенно страдали виноградники крупных владельцев. С 1922 г. стала обнаруживаться тенденция к восстановлению садов и садового хозяйства, чему немало способствовала организация Основского виноградо-винодельческого товарищества «Сипучи писки». В 1923 г. товарищество превратилось в Днепровинсоюз, который в 1925 г. охватывал уже 1356 дес. садов и насчитывал 926 членов. Холодная зима 1927/1928 гг. нанесла, однако, кустам столь сильный удар, что для ликвидации создавшегося положения было необходимо принять совершенно исключительные технические и экономические меры. В связи с коллективизацией и переходом всего государственного хозяйства на новый путь, Союз уступил место новой организации: виноградники были объединены в совхоз. Часть прежних владельцев их осталась работать в новых условиях, часть переехала в другие районы Советского Союза.

Как видно из приведенного выше перечня первых колонистов, поселившихся в Старом Шабо, романский элемент среди них преобладал. Позднее, в 1840 г., из 50 семей, составлявших колонию, только 5 высказывались за обучение детей немецкому языку, из них две швейцарских и три немецких. Французский язык занимал долгое время господствующее положение. На нем поселенцы говорили между собой. Диалект быстро отмирал, как отмирал он в протестантских кантонах в самой Швейцарии[273]. Общефранцузским языком они пользовалась в своих официальных обращениях к правительственным органам. На французском языке переписывались с ними и представители власти. «Мы подпишем только то, что написано по-французски» («Nous ne soussignons que се qui est écrit en frangais»), – заявляли поселенцы в официальных бумагах, или: «Эти немецкие бумаги, которые вы нам посылаете, мы их не понимаем» («Ces papiers allemands que vous nous envoyez, nous ne les comprenons раз»). Такие выражения встречаются неоднократно в 30-х, 40-х и даже 50-х гг.[274] С 1870 г. иностранный язык исчезает вовсе из правительственных актов, обращенных к колонии. В управлении ее учреждается должность писаря, в обязанности которого входит редактирование бумаг на русском языке.

Родной язык культивировался на первых порах главным образом в семье. В 20-х гг. в колонии не было настоящей школы; поселенцы поручали обучение грамоте одному лицу из своей среды, которое занималось с детьми ежедневно, а по воскресеньям читало на религиозных собраниях молитву. Только в 1829 г. в Старом Шабо была основана приходская школа, но лишь с 1842 г. в ней появились профессиональные преподаватели, сперва немцы, позже – представители обеих национальностей. С 60-х гг. с общего согласия колонистов в школе было введено обязательное преподавание русского языка. Общее направление политики и реформы этого десятилетия привели к укреплению связей с русской культурой; многие жители колонии начинают с этой поры посылать своих детей в различные города России для обучения русскому языку. Вплоть до революционных лет влияние русской культуры продолжало расти. Французы становились постепенно билингвами, с известным даже предпочтением русского языка, на котором они, в конце концов, больше всего говорили и предпочитали учиться. Школа оттеснила диалект, на котором прежде говорили все[275], а позднее им пользовались преимущественно представители старшего поколения. Их дети, утратив знание его и усвоив в школе книжный французский язык, но не в достаточной мере французскую культуру, тем легче уступили влиянию языка русского и русской культуры. То же следует сказать и о немцах. В 1925 г. поселенцы в Старом Шабо в очень несовершенной мере владели родным языком и в разговоре, начатом по-французски или по-немецки, охотно переходили на русский[276].

Нужно, однако, заметить, что в 1920-х гг. в этом отношении наступила некоторая реакция, особенно сильно сказавшаяся, правда, в немецкой среде, в которой языковая и культурная традиция была все же более живучей. Руководящим культурным центром немецкой части населения явился союз «Аврора», развивший большую активность и достигший значительных результатов. Аналогичное движение происходило и среди французов; но для оценки его не следует забывать, что число чисто французских семей невелико и что с неуклонным количественным ростом немецкого элемента удельный вес французского элемента стал падать. Следует отметить при этом и то, что организационно французы слабее своих соседей-немцев. В указанные годы по инициативе Андре Ансельма создался кружок, поставивший своей задачей пропаганду и укрепление французской культуры в колонии. Кружок выписывал французские газеты. Параллельно кишиневская «Alliance franqaise» открыла в Шабо свое отделение, а швейцарское консульство в Галаце и представительство в Бухаресте стали снабжать колонию швейцарскими газетами. Кое-что давала в отношении сохранения языковой традиции, конечно, и школа. С 1921 г. ей стали уделять больше внимания, нежели прежде. В Шабо была открыта французская и немецкая школа для детей младшего возраста; сохранялась и прежняя приходская школа с двумя языками. Но этого было, разумеется, мало, тот, кто хотел продвинуться дальше, либо ехал доучиваться за границу, либо поступал в румынскую школу. В этом последнем случае родной язык, естественно, конечно, страдал.

Нужно, однако, заметить, что дело не в одном только языке. Вековое пребывание в русской обстановке оставило слишком глубокий след на нравах и психике колонистов, и это явилось серьезной помехой распространения румынского влияния в этом случае, как и в Бессарабии вообще.

Приднепровские выходцы из Шабо, оставшиеся более или менее в прежних культурных условиях, продолжали идти тем путем, на котором их застала мировая война. Не только диалект забыт окончательно[277], но и французский книжный язык как средства обращения сохранился лишь в ничтожном меньшинстве семей; впрочем, и в этих семьях к нему прибегают только представители старшего поколения. Люди среднего возраста, от 30–45 лет, говорят обычно по-русски, но в той или иной мере знают, хотя уже не все, французский; дети их и не говорят на этом языке и в огромном большинстве случаев даже не понимают его. Вытесненное из семьи знание французского языка среднее поколение имело еще возможность пополнить в местной школе, отчасти путем частных уроков. Младшее же поколение возможности в этом отношении почти не имело, преподавание в школе велось на русском языке, и дети, естественно, говорили между собой постоянно по-русски. Только там, где французский язык еще не умер в семье, они сохраняют некоторое знакомство с ним, но такие случаи, по моим наблюдениям, были редкими исключениями.

Французской общественной библиотеки в приднепровских колониях не существует и не существовало. В частных библиотеках русские книги преобладали, французские мне приходилось встречать довольно редко и в незначительном количестве. До 1914 г. их еще приобретали. Со времени же мировой войны почти ничего не приходило на Днепр. Что касается газет, то колонисты давно уже перешли на советскую прессу, к началу 30-х гг. они читали исключительно украинские и русские газеты местного и центрального происхождения. При таких условиях не удивительно, что французская речь, как мы это могли наблюдать в крымских Фундуклах, исчезла вовсе из обихода и уступила место русской окончательно.