Мама умерла. В этом сне, у нее был лечащий врач, даже два: один молодой, второй постарше. Второй — какое-то светило и, по сюжету сна, пока мама не умерла, я была у него в ассистентках. Больница вся из белого слепящего камня и зеркального металла.
Мне было страшно одиноко. Подойдя к окну, какое-то время смотрела на дорогу, затем решительно собралась и поехала в сияющую больницу, где гуру от кардиологии обещал, что мама будет жива. Дальше — длинное блуждание по лабиринту с белыми стенами, похоже на компьютерные игры. Смутно помню, что быстро прорвалась на верхний уровень. Сияющий коридор. У огромного окна стоят оба кардиолога: старый и молодой. Тот, что молодой пытается меня увести в сторону, запугать и не дать поговорить со 'светилом'. Но я заявляю, что не боюсь ничего, и как будто прорываюсь сквозь невидимую стену к старому кардиологу.
Это существо намного выше рангом, чем его помощник. То, что раньше я приняла за ослепительно-белые халаты (или накидки), оказалось неким аналогом крыльев. Было ощущение, что это белое сияние исходит из них, а мы воспринимаем это как одежду. Сложно описать точнее. Его помощник все еще пытается меня увести. Главный же коротко командует.
— Оставьте нас!
В синих глазах молодого мелькнул ужас, но он покорно уходит.
— Вы хотели поговорить? — интересуется старый. Я пытаюсь уловить его взгляд, почему-то это важно. С трудом мне это удается. У этого существа зеленоватые глаза, мутные, и взгляд завораживает, сознание начинает 'плыть'. Чем-то он мне напомнил змею.
— Вы обещали… — начала я.
— Ну-ну, — вдруг дружелюбно ухмыльнулся он, но от этой улыбки стало не по себе, — не в коридоре же говорить? Пойдемте ко мне в кабинет.
В стене появляется огромное зеркало, по поверхности которого пробегает рябь, а само оно испускает мириады голубоватых искр, синеватое сияние завораживает. Прохожу сквозь зеркало и, чуть не взвыв от ужаса, понимаю, что попала в абсолютно белую комнату. Старый кардиолог здесь, с видимым превосходством наблюдает за мной. Громадным усилием воли сдерживаю животный ужас, осматриваюсь. Помещение тесноватое, стена во все окно, посередине — круглый низкий столик, два кресла. Мы садимся, и 'светило' с преувеличенной любезностью интересуется, какие к нему претензии.
— Вы обещали, что мама будет жива, я выполнила все условия. Вы обманули меня.
— Не обманул. Мама сама так захотела.
— Не верю! Она хотела жить.
— Хотела. Но не так.
— Я бы все сделала…
— Ничего бы вы не сделали. Это не в ваших силах. (с некоторым удивлением) Вы и так сделали больше возможного.
От стены отделилась лиловатая тень, похожая на маму.
— Мама! — крикнула я. — Мама, ты хотела умереть?
Как только я сказала это, мама обрела тело, плотность и способность говорить, но без эмоций, как очень уставший человек.
— Я не хотела умирать. Я очень тебя люблю. И хочу жить.
'Кардиолог' нервно дернулся в своем кресле. Из пола выросла коричневатая плотная тень — Тот, кто гасит свет/люцифаг/. В этот момент, меня насквозь прошила сильная боль, и от меня отделился светящийся сгусток, который, подлетев к маме, превратился в мой дубль, с крыльями, забрызганными кровью. В руке засверкал знакомый золотой стержень. Кардиолог резво вскочил на ноги. Люцифаг попытался окутать маму своим коричневым ореолом, но я, взмахнув стержнем, разбила его. Люцифаг прогудел:
— Видите? Я не могу.
— Уходи! — нервно бросил ему кардиолог.
Комната стала прежней.
— Что же вы хотите от меня?
Этот вопрос поставил меня в тупик. Действительно, что? Маму он не вернет, умерших не воскресит. То, что я работала его ассистенткой, тоже не получит компенсации. В белой комнате он может запереть меня, и надолго. Но мне не это страшно, а то, что он останется безнаказанным. Я смотрю в потолок. И вдруг чувствую, что поднимаюсь над креслом, лечу вверх, просачиваюсь сквозь потолок, пролетаю так несколько уровней и оказываюсь на крыше здания, в огромном круглом помещении, покрытом прозрачным куполом. Это зимний сад или оранжерея: незнакомые растения, странный дурманящий запах, какие-то крошечные водоемы, заросшие лотосом и лилиями. По саду разлит мягкий золотистый свет солнца. Но мне эти райские красоты не интересны.
— А я так верила тебе, так верила! — бормочу я. Солнечный свет уплотняется, и передо мной появляется принципиально новое существо. Оно не имеет ни контуров, ни тела, это сгусток света, но мыслящий, и даже с эмоциями. Рядом с ним хочется упасть на колени и рыдать то ли от счастья, то ли от своих грехов, но я быстро гашу в себе такие порывы.
— Вера сама по себе ничего не решает, — мягко говорит существо, — и даже дела ничего не решают.
— А что, что решает? Почему другие живут, а моя мама, такая добрая и светлая, страдала и мертва?!
— Есть законы Вселенной…
— Мне все равно! Если ты не можешь вернуть мне маму (а ты не можешь), к черту Вселенную с такими законами.
— Это правда. Не могу. На Земле лишь часть мозаики. Осколок. Нет ни добра, ни зла, есть лишь мысль и действие, больше ничего. Из этого и состоит Вселенная.
— Значит, все наши молитвы, обряды — все зря. Какой обман!
Существо растаяло в золотистой дымке, а я вдруг четко осознала, что мы — люди — со своими эмоциями, страстями, с рождениями и умираниями, с нашей любовью, являемся всего лишь навозом для этого роскошного золотисто-душистого сада. И что смерть не более как сбор удобрения, и что все зависит от светимости, и что механика Вселенной настолько мощна и непостижима, что объяснить ее невозможно, а противостоять ей нереально.
— Да пусть хоть весь Млечный путь свалится на меня, маму не отпущу! — выкрикнула я. — Пока я на Земле, мне нет дела до законов Вселенной. И до вас всех тоже. Нет у вас силы, чтобы вернуть человека — значит, вы слабее его.
По саду пронесся ветер, что-то громыхнуло, и я проснулась.
Смерть близкого человека — тяжёлая утрата, и сильный удар по душевному укладу человека. Но именно такой удар иногда позволяет пробудиться от всеобщей иллюзии и понять кое-какие вещи, которым никто никогда не обучал: человек — это не венец творения, а всего лишь жалкий навоз для удобрения почвы "райских садов". И вся забота Высших существ о людях — лишь квалифицированная работа садовников, следящими за своевременными поставками удобрений.
Как раз недавно посмотрел довольно средненький фантастический боевичок братьев Вачовски "Восхождение Юпитера". Там некая "Высшая Тварь" заявляет человеку, что является Хозяином планеты Земля. А люди созданы его расой, для выращивания "эликсира бессмертия". Ингредиентом такого эликсира является мощный всплеск энергии выделяемый при смерти человека. Эликсир бессмертия — очень ходовой товар в среде бессмертных Олимпийцев. Поэтому "Хозяин Земли" собирается затеять очередной Апокалипсис, или "большую жатву", как он её называет, что повысить в разы доходы от своего бизнеса. Ведь гибель миллионов человеческих особей освободит огромное количество гавваха, который и является ингредиентом эликсира бессмертия.
Старый кардиолог похож на ангела. Но во сне он предстаёт в несколько ином свете, не таким каким рисуют его религиозные фанаты. Похоже, он — один из тех невидимых кукловодов, которые управляют людьми исподволь на более тонких структурах бытия. Описание этого существа сновидицей Лидой чем-то напоминает описание пришельцев Д. Айка: нордики/белые блондины/ и рептоиды со змеиными глазами. Эти две расы пришельцев давно уже противоборствуют между собой, хотя иногда и участвую в совместных генетических проектах. Эта их борьба богословами описывается как борьба сил добра/нордики/ и зла/рептоиды/. Но рептоиды могут принимать вид нордиков. А сам Владелец Райского сада заявляет, что "Нет ни добра, ни зла, есть лишь мысль и действие" и "вера ничего не решает". Вся эта Вселенская борьба сил "света и добра" с силами "тьмы и зла" — лишь правила большой, неведомой людям игры. Нередко эти силы выступают не то чтобы союзниками, а единым целым. Ведь во сне хозяин райского Сада и Люцифаг заодно. Хотя Люцифаг и бегает у Хозяина в шестёрках. Не о том же повествует нам книга Иова, где Господь и Сатана вместе развлекаются, споря, насколько эти глупые людишки преданы своему Творцу?
А нам учителя и богословы веками впихивали в сознание, жестоко расправляясь с еретиками, что пекутся о нашем благополучии и чистоте души, но у них явно какие-то свои, неведомые нам, планы и устремления. И чистота души может оказаться лишь показателем "высокого качества товара" для "Хозяина Земли", торгующего человеческим продуктом.
Белая комната — это его территория, возможно где душа сновидицы уже в посмертии разбирается по полочкам где и как её использовать и в какую "Плавильню Человеческих форм" впихнуть,/возможно, отсюда и такой ужас/.
Похоже, сновидица выступила в белой комнате в качестве обвинителя Хозяина Сада, а её мать качестве свидетеля и жертвы. Но грозный суд не получился. "Хозяин Земли" чисто фашистскими методами решил разрулить ситуацию, призвав на помощь люцифага.
Но содержание сна даёт и надежду, что можно оказывать достойное сопротивление этим кукловодам. Эти кукловоды не всесильны, хотя мы, люди в их полном подчинение, сами они подчиняются законам Вселенной. Например, основной закон Вселенной — это Любовь. И они ничего не могут поделать с любовью Лиды к своей матери.
Хозяин сада, похоже, является "всего лишь" демиургом. Виндгольц в одной из книг писал о своём видении, что видел как эти демиурги висят в безвременье целыми гроздьями. Но нам внушают, что какой-то демиург и есть Всевышний, Творец Мира. Да, у Творца, наверное, не хватало удобрений для своего райского сада. Вот он и затеял всю эту бодягу с грехопадением и сансарами.
Сновидица Лида правильно поняла в конце сна, что все наши страсти и переживания — лишь ниточки, с помощью которых кукловоды нами управляют. А сансары — это сцена для спектакля. Карлос Кастанеда совершенно определённо высказывается кто и для чего даёт нам светимость, пуская по лабиринтам жизни и для чего. Он описывает его в виде Орла, чьей пищей/наш жизненный опыт, чувства и переживания/ мы и являемся после смерти. И лишь для избранных, проснувшихся от морока Матрицы Орёл дарит свой "Дар Орла", позволяет избежать своего клюва.