Значение А.Ф. Лосева для людей моего поколения можно выразить одной фразой: среди нас, в сталинской и брежневской Москве, жил гениальный религиозный философ, по какому-то почти чудесному недосмотру не высланный и не уничтоженный, – и можно было прийти к нему в Калошин переулок, что напротив театра Вахтангова, и пить с ним чай, смотреть на него и слушать его.

Философ был очень стар. Когда я первый раз пришел к нему в 1973 году, ему было уже восемьдесят, а ходил я к нему целых пятнадцать лет. За это время не помню ни одного случая, чтобы Алексей Федорович хотел бы что-то вспомнить и не мог, чтобы он спутал фамилию или дату. Это ему было несвойственно так же, как несвойственно еще было болеть, лежать в постели, кашлять. Дух торжествовал над телом. А мы уже и в сорок лет жалуемся на склероз.

Внешне Алексей Федорович был крупным человеком – настоящий богатырь; ходить ему было трудно, но ум от постоянной закалки и тренировки стал прямо-таки нержавеющим.

Глядя на Алексея Федоровича, невольно думалось о его казачьих предках. Каждый из нас с раннего детства, еще не зная толком, что такое «казак», при всякой детской беде (ушибе, ране) неизменно слышал от взрослых: «терпи, казак, атаманом будешь». А Алексей Федорович, в отличие от нас, был настоящим казаком, по роду и племени (станица Новочеркасская), он-то уж умел терпеть и молчать, когда больно. Но не только терпение казацкое было у Лосева, была и вольность, бесшабашность, безоглядность, которые и сейчас поражают каждого читателя «Диалектики мифа» – самой дерзкой книги по философии, вышедшей у нас за последние семьдесят лет. А рядом с этой казацкой дерзостью чисто немецкая основательность, методичность, продуманность: Лосев не мог работать без исчерпывающей библиографии по данной теме на всех основных европейских языках.

<…> На тяжелых лагерных работах Беломорско-Балтийского канала Лосев начал слепнуть. Лопались сосуды в глазах, почти не видел правый глаз. Потом война, раскопки гигантской воронки на месте бывшего дома на Арбатской площади, приходилось таскать сотни и тысячи ведер с землей: ведь там на дне рукописи и книги. В 1947 году Алексей Федорович ослеп совсем. Вспоминается гомеровский певец Демодок, которому «муза очи затмила, даровав за то песнопенье». Любой бы на месте Алексея Федоровича смирился: какая уж филология без глаз и без книг, с помощью секретарей! Но самый обширный труд Лосева и его подвиг только начинался.

Не хочу обходить и острых вопросов. Как совмещались в Лосеве глубокая православность и бесчисленные цитаты из Маркса и Ленина, многие выражения и оценки невольно сближали его поздние книги с официальной марксистской идеологией. Помню, как однажды (это было в начале 1977 г.), прочитав первую подаренную мне книгу «Проблема символа и реалистическое искусство», я не выдержал и спросил:

– Алексей Федорович, ну зачем эти бесчисленные ссылки на Ленина, от них прямо глазам больно. Ведь сейчас это не требуется, наоборот, умные редакторы в некоторых издательствах их даже вычеркивают.

Помню и горячий ответ Лосева:

«Ты ничего не понимаешь! Ты читал „Материализм и эмпириокритицизм“? Ленин там разносит Плеханова за его теорию иероглифов, или символов. Мне нужно после Ленина реабилитировать символ, снова ввести его в нашу науку. Это нельзя сделать без ссылок на Ленина…»

Значит ли это, что Лосева сломали, сделали марксистом? Никоим образом. Память подсказывает мне бесчисленные примеры, опровергающие марксистское «обращение» Лосева. Как-то в день его ангела я принес Лосеву просфору из Богоявленского собора. Лосев был тронут, размял ее в руке и сказал:

«Главное, ничего не бойся. Ничего они тебе не сделают. Не могут сделать. Если бы я не верил, что свижу своих родителей, – я бы не стал ни жить, ни работать. Да что родителей! Я уверен, что даже свою родную гимназию в Новочеркасске увижу своими глазами до каждой трещинки в штукатурке».

Такая вера и убежденность была в словах Лосева, что они запомнились мне навсегда. Лосев верил непоколебимо в иной нетленный мир и воистину «чаял воскресения мертвых».

Вспоминается и другой разговор. Я стал рассказывать, как марксистские литературоведы уже к концу 70-х годов просто упразднили, объявили несуществующим один из важнейших жанров русского фольклора – духовные стихи. В послевоенных учебниках и хрестоматиях их просто нет, а значит, и студенты не должны их знать. Помню ответ Лосева:

– Ты мне про духовные стихи не пой. Ты лучше скажи, откуда взялись Чернышевский, Ленин – вся эта нечисть, – это ты можешь объяснить?

<…> Подкосили его не болезни, а люди. Как радовался Лосев, когда ему заказали книгу о его философском учителе Владимире Соловьеве! В конце жизни вернуться к своим истокам… В 1983 году сильно общипанная по условиям серии «Мыслители прошлого» (восемь листов из написанных Лосевым двадцати пяти листов) книга была отпечатана. Но какой-то сверхбдительный внутренний рецензент Госкомиздата забил тревогу и рекомендовал невиннейшую книгу запретить, весь тираж пустить под нож. Почти чудом удалось ее спасти, Госкомиздат лишь запретил продавать ее в «обеих столицах», и брошюру везли в Москву с Сахалина… Но как подкосила вся эта история Алексея Федоровича! Впервые он несколько месяцев не мог работать. А тут еще всевозможные задержки с набором и печатанием очередного – седьмого – тома «Истории античной эстетики». Шесть лет провалялась рукопись в издательстве и типографии. Тут впервые я услышал от Лосева жалобу:

– Они забывают, сколько мне лет. Они ждут моей смерти.

Так и не удалось Алексею Федоровичу подержать в руках седьмой том. А потом и с восьмым не очень спешили… Между изданием шестого и седьмого томов прошло восемь лет. Но Алексей Федорович ушел от нас, только поставив последнюю точку в последнем, восьмом, томе (его объем – 80 печатных листов).

Смог ли осуществить себя Лосев? Импульс великого философа и богослова разрядился в восемь томов (десять книг) «Истории античной эстетики», почти пять тысяч страниц. Такого труда и у немцев нет. Близкого даже ничего нет во всем мире. Прочтите раздел о Сократе во II томе – и вы услышите живой голос молодого Лосева. И все-таки не покидает мысль: то ли это, для чего родился Лосев?

Какие же чудеса совершил бы этот Геркулес, если бы у него не отняли зрение, если бы вообще он мог писать то, что хотел и как хотел! Скованный Прометей…