Редки, очень редки люди, которым дано не просто воздействовать на ту или иную сторону современной им общественной или культурной жизни, но как-то изменять простым своим присутствием окраску времени в целом. Как всякая другая тайна, и эта тайна может быть выражена разве что совсем простыми, ненаучными словами. Мы говорим: «Нам довелось жить в их времени». Или мы скажем чуть торжественнее: «Им дана была власть». Все это чувствуется сильнее всего, когда такие люди уходят и мы слышим непривычную, пугающую тишину.

Умер Алексей Федорович Лосев – это звучит, как слова из античной легенды: «Умер великий Пан!» Словно мы выглянули утром в окно и видим, что гора, на памяти поколений замыкавшая горизонт, за ночь исчезла.

Его хочется сравнивать именно с явлением природы. Немецкий философ Освальд Шпенглер говорит где-то о людях, мысль которых сильна, а кровь – слаба; Лосев был совершенно не таков. В самой его мысли ощущалась кровь, живая и очень густая. Недаром он был родом с Дона. Да, он прожил жизнь как умственный труженик, изощривший свой ум десятилетиями кабинетного затворничества, принесший в жертву работе свое зрение; как подвижник, избравший мысль и не оставивший для своих дней никакого другого наполнения. Но за такой сосредоточенностью – не утонченная худосочность, а, скорее, избыток стихийных сил, устремившийся в русло единой страсти. Мышление было для него не престижным профессиональным занятием, даже и не добронравным профессиональным долгом, а именно страстью. Он как будто пришел напомнить, что «философия» есть по этимологическому смыслу слова «любомудрие», влюбленность в мудрость, что Платон связал философствование с импульсом Эроса – демона страсти. Кстати, «Эрос у Платона» – заглавие первой публикации Алексея Федоровича, появившейся более семидесяти лет назад. Когда у него диалектика названа «чудным неистовством мысли», это не красóты слога, а признание, почти неосторожная проговорка. Когда он настаивает на том, что для подлинного диалектика предельно абстрактное и есть самое конкретное, иначе говоря – самое кровное, мы хорошо сделаем, если поверим ему на слово, потому что он по опыту знает, что говорит. По опыту интимному, позволительно сказать – выстраданному; ибо всякое «неистовство», да еще «чудное», бывает оплачено болью, всякая настоящая, невыдуманная страсть знает надрыв, даже срыв. Тут не до благоразумия, не до умеренности. Каждый, кто читал «Очерки античного символизма и мифологии», помнит неожиданно безоглядные выпады против Платона – того самого Платона, с которым, несмотря на все это, Алексей Федорович прожил всю свою долгую жизнь, который был ему ближе близкого… Мы распознаем голос лично уязвленного, лично задетого человека, мы чувствуем, до чего измучили, измаяли его душу какие-то моменты психологической несовместимости между античным и христианско-европейским духовным складом. Со времен Василия Розанова и Павла Флоренского не было, кажется, никого, кто отважился бы с такой последней откровенностью говорить на темы, которые принято называть отвлеченными. Каждое слово плотно и весомо, каждое слово имеет запах и вкус – это между прочим, очень сильная проза, не вопреки, а благодаря своей угловатости, неприглаженности. Трудно забыть такие пассажи, как описание душевной атмосферы вокруг новоевропейского образа космоса в «Диалектике мифа»; они врезаются в память и мучают воображение. Эмоциональная интонация уместна, ибо тема Лосева – история философии не как безболезненная «филиация идей», а как трагедия. По его части – не какая-нибудь иная, а трагическая история философии (такое восприятие имеет очевидные биографические причины, хотя не должно быть к ним сводимо). Мне кажется, я до сих пор слышу, как зазвучал его голос, когда он по ходу обсуждения старой темы, волновавшей еще Владимира Соловьева, – как Платон пришел к своим «Законам», – со страшной силой заговорил о философе, стоящем перед неумолимой стеной действительности и последним сознательным движением разбивающем об эту стену свою мыслящую голову… И рядом с этой личной интонацией, с употреблением слова как чувствительнейшего инструмента для схватывания самых острых интеллектуальных аффектов – небывалый в наше время навык к логико-диалектическим построениям, воспитанным гегелевско-шеллинговской выучкой, но также, конечно, неоплатоническими образцами. «Лед и пламень» – но одно требовало другого.

Русская безудержность – и греческий порядок мысли. Испытываешь интеллектуальное удовлетворение, вспоминая, что его жизнь окончилась в день, посвященный памяти Кирилла и Мефодия, которые впервые подружили славянское слово с константинопольским любомудрием. Считанные дни оставались до празднования тысячелетнего юбилея событий, введших и Русь в круг той же традиции.

С благодарностью вспоминая, как много сделал Алексей Федорович Лосев, мы не смеем забывать, в каких условиях ему пришлось работать. Почти четверть века он не имел возможности напечатать ни единой оригинальной работы; его имя было предано забвению, он был отлучен от того, что в 30 – 40-е годы считалось философской жизнью. У другого опустились бы руки; но его трудового упорства не могло одолеть ничто. В уединении он продолжал свое дело. И в конце концов выяснилось то, что выясняется всегда: что времени нужны не те, кто ему, времени, поддакивает, а совсем иные собеседники.