<…> Взявши в руки одну из четырех, появившихся в течение 1927 года книг А.Ф. Лосева, сразу чувствуешь, что перед нами работы совершенно иного масштаба. Дело тут, конечно, не в размерах, и не в том факт, что четыре крупных опуса выпущены автором в течение одного года (по признанию самого автора книги писались в продолжение последних десяти лет). – Работы Лосева – прежде всего – попытка целостной философской системы, но не прокламированной или декларированной только, но осуществленной, что значит – обоснованной и утвержденной на своеобразном подходе к миру и жизни. – Иными словами, Лосев начинает с проблемы метода, но не для того, чтобы этим и ограничиться, а для того, чтобы, оправдав свой методологический подход, построить при его помощи миро- и жизнепонимание. Философия не есть для него методология (притом тем менее методология «чужая», т.е. не философии, а других наук, – как в современном «методологизме»), но философия не есть и неметодическое мышление (а неметодическое мышление, собственно говоря, вообще не есть «мышление», а – «черт знает что такое» – фантазия и игра, пророчество и духовная гастрономия одновременно…); философия начинает со своей собственной методологии.

Постановка проблемы метода философии у Лосева, по нашему мнению, весьма удачно ударяет в центральный пункт философской проблематики современности. Отвергая метод формально-логический, Лосев пытается соединить два других борющихся между собой метода – феноменологический и диалектический.

Общее диалектики и феноменологии устремление против «формальной логики» в существе своем вытекает именно из этого желания передать в ритм развития основных понятий системы философии ритм, имманентный самой «жизни идеального бытия», – у диалектики и из стремления выявить содержание самого непосредственно-данного – у феноменологии. И с той, и с другой стороны формально-логические схемы ощущаются как насилие над реальностью, как втискивание ее в чуждые формы. <…>

* * *

Работы А.Ф. Лосева представляют собою редкое в русской философской литературе явление в том смысле, что в них с редкою полнотою и решительностью проведена определенная методическая схема. <…>

Схематика Лосева покоится на его философском методе. Метод этот, являясь попыткой сочетания феноменологического и диалектического методов, строится автором на основе философской традиции обоих периодов классической европейской философии – греческой античности и немецкой философии первой половины XIX века. Обоснование метода на философской традиции требует троякого исследования, направленного на проблему метода самого, на его разнообразную интерпретацию в истории философии и, наконец, на конкретное его приложение, которое должно выявить его плодотворность. В этих трех направлениях и развиваются мысли автора. <…>

Все изложение Лосева построено на анализе платоновских и нео-платоновских учений. И в этой исторической насыщенности – наибольшее обаяние его большой книги. Анализы платоновскаго «Парменида», Плотина и Прокла прежде всего обращают внимание на целый ряд мест и теорий, которые, несмотря на значительное оживление интереса к платонизму за последние годы, все еще остаются в европейской литературе неосвещенными. <…> Лосевым дана почти что первая за последние десятилетия синтетическая работа, в которой античная философия представлена как некое неслучайное единство, в которой развернута широкая картина греческого мировоззрения, а не просто дан обзор собрания ошибок и недоразумений, в котором правда лежала всегда на периферии, в том, что сами античные философы (неизвестно почему называемые «великими») считали для своих взглядов случайным и второстепенным. Иными словами – работа Лосева возвращает историографию философии к традициям Гегеля. – И самое поразительное – что в целом ряде пунктов выводы Лосева в существенном или в деталях совпадают с результатами работ европейских исследователей последних лет…

И это обнаруживает, что работа Лосева стоит в русле живого развития философской мысли современности. Ибо – всякая история философии есть интерпретация не только прошлого, но и настоящего, – и в этом не недостаток и ограниченность ее, а заслуга и смысл. Перекликаясь с иными исследователями (отчасти ему неизвестными), автор тем самым выявляет плодотворность, если не всей своей системы в целом, то, по крайней мере, весьма центральных и существенных ее моментов.

Не надо думать, что Лосев – дает только то, что mutatis mutandis[136] можно извлечь и из западноевропейской историко-философской литературы. У него очень много даже попросту нового для науки истории философии материала. Так, им привлечен в широких размерах Прокл, о котором после Гегеля серьезно, собственно говоря, не писалось, привлечены отчасти Дамаский и Симпликий, встречаются отдельные указания на Николая Кузанского. Благодаря этому диапазон интерпретаций автора расширяется на всю античную философию, т.е. на целое тысячелетие философского развития, а отчасти захватывает и новое время. Главным образом в «Диалектике художественной формы» к этому присоединяются анализы Фихте, Шеллинга и Гегеля. Автор пытается показать, что у всех их – общие исходные пункты и ряд основных общих категорий. В этом наиболее захватывающая сторона работ Лосева. <…>

Историческое содержание работ Лосева имеет во всяком случае первостепенное значение и не только для русской философской литературы.

<…> Конкретное приложение своеобразной диалектической методы Лосева не менее интересно, чем ее историческое обоснование.

Наиболее центральною из конкретных тем для автора темою является, очевидно, проблема языка – тема «Философии имени». Книгу, посвященную этой теме, местами нельзя читать без волнения. С чрезвычайною тонкостью анализа вскрывает<ся> то многообразие различных, так сказать, пластов, налегающих один на другой в языке и один в другой диалектически переходящих. <…>

Автор приходит к сложной системе категорий, которую возможно, конечно, разбирать только во всей ее детализации. Им дан – или возвращен философии – целый ряд основных категорий, забытых или снятых с порядка дня. – И здесь он как-то перекликается с тематикою современной европейской мысли. В основе своей мировоззрение, развитое в «Философии имени», есть мировоззрение символическое. И как таковое оно снова примыкает к тем же историческим традициям, которые Лосев сам подчеркивает в своих исторических замечаниях.

Работа о музыке, пожалуй, в известном смысле самое блестящее из произведений Лосева. Ярко в ней и во многом попросту классно введение в первую из четырех в книге объединенных статей. В этом вступлении с редкой яркостью и простотою показано, что музыкальный феномен не лежит ни в одной из тех сфер, где его обычно ищут, – ни в физических, ни в физиологических, ни в психологических процессах следов музыкального бытия нет. – Основная характеристика «эйдоса» музыкального бытия – его вне-пространственность, наиболее ярко эта вне-пространственность выражается в пространственной бесформенности и хаотичности музыкального бытия. <…>

Под скромным названием «Диалектика художественной формы» скрывается, собственного говоря, система общей эстетики. И здесь автор более тесно, чем в других своих работах, примыкая к традиционной эстетике (не эстетической традиции последних десятилетий, но традиции Шеллинга, Зольгера и Гегеля), дает ряд прекрасных характеристик антиномичности эстетического феномена. В диалектической системе выступают те основные эстетические категории, которые обычно являются перед нами в изолированном и уединенном виде. – За выведением эстетических категорий следует диалектическая систематика форм и видов искусств. – На страницах общего журнала так же трудно подробно говорить о работах Лосева, как было бы трудно рецензировать сочинение по чистой математике. <…>

Во всяком случае, книги Лосева приносят с собой столько свежести, порыва и истинной философской серьезности, что их нужно признать замечательными симптомами того философского кипения и тех философских творческих процессов, которые где-то под поверхностью жизни совершаются в России… Будем ждать и дальнейших плодов теоретической мысли, современной СССР.