Я знал его. За пиршеством беседы

Меняло время форму

И свободно

В иное русло направляло бег.

Пространство начинало вдруг светиться

И наполняться зреньем.

Лик белел.

Зрачки его не видели округу,

Лишь видя очертания вещей,

Неосязаемых:

Каменоломни, амфоры, амфитеатры, свитки.

Колонны, подпирающие небо.

О, эта ионическая нежность животрепещет

Завершеньем

Колонн, парящих в сновиденьях моря.

И линии небесные он видел Афин и Рима,

Наслаждаясь ими.

Но как-то, подходя к его жилищу,

Я увидал его. Старик стоял,

Протягивая руки к древу ночи:

Гигантский тополь, расщепленный вихрем

Иль старостью, терялся, растворялся в бездне звезд.

Так бесконечно одинок и бесконечно слитен

С могучим струящимся теченьем ночи

Он стоял, в прогулке неподвижной.

Я понял: он погружен в созерцанье

Идей вселенских.

Меня не видя, он потрогал ветер.

Зашелестело древо.

Он шевелил губами. Что он шептал,

Молитву?

Внимал ли Богу? Кого он ждал?

Кто должен был придти,

Блаженный Августин?

Франциск Ассизский?

Или любимые его святые

Кирилл с Мефодием?

Таким навек запомнился мне Лосев.