Голубчик Алексей Федорович!

Простите, что беспокою Вас и отвлекаю от дел, но хочу Вас сердечно поблагодарить и выразить мою глубокую любовь и признательность за то доброе, что Вы сделали для меня и для всей русской культуры – может, это и простит мою дерзость.

Вот уже многие годы с восхищением и радостью читаю я все выходящие в свет книги Вашей «Истории античной эстетики». Трудно даже передать, что значит это чтение для молодого человека, выросшего и воспитанного в цитадели современного научного позитивизма. Это ведь не какая-нибудь Александрия и уж тем более не Платоновская Академия! Здесь языческий натурализм и математический рационализм воздвигнуты на таком монолитном фундаменте физико-математических наук, что и малой щелочки для какой-нибудь там мифологии не осталось. Мифология здесь может фигурировать только в одном качестве – как объект сравнительно-исторического и структурно-семиотического анализа. Так ведь и для этого ее надо все же знать и понимать!

А уж попробуйте здесь заикнуться о душе или, упаси Бог, о духовной и личностной основе бытия – вас не просто засмеют, а станут смотреть как на сумасшедшего. И вот в такой-то славной Академии я и прошел весь курс наук.

Скучно было бы останавливаться на подробностях, – но, поверите ли, очень рано почувствовал я, что пусть и холодно в этих сверкающих космических пространствах, в этом безликом квантово-релятивистском универсуме, замечательно хорошо продуманном и построенном – но пустом, пустом! Эстетика здесь и впрямь потрясающая – никаким пифагорейцам и платоникам не снилась эта прозрачная иерархия тончайших структур с ее нечеловеческой красотой. Пиршество ума, игра богов в бесконечных интеллигибельных пространствах вечных форм и структур. И главное – не просто какие-то чисто абстрактные построения, а безукоризненно подтверждаемая опытом структура законов природы, все честно, все на самом деле и с высочайшей точностью. Это вам не шутки! Но вот одна беда – не к кому обратиться в этом холодном сияющем великолепии, не у кого спросить, зачем и куда все это идет, зачем существует, и есть ли во всем этом какой-то смысл и назначение. Ладно, пусть эти вопросы к мирозданию нескромны и смешны, но уж о человеческой-то истории, уж о себе-то самом можно спросить? А спросить нужно многое, да не у кого. Наука на такие вопросы ответа не дает.

Философия? Как же, к ней-то я и обратился со всей серьезностью и пытливостью неполных двадцати лет. Само собою, начал я с Гегеля. Кого из русских мальчиков, ищущих Абсолютную Истину, не завлекал в свои диалектические хитросплетения этот великий ум? Кого не покорял этот мощный стиль, эта уверенность и бодрость духа? Не буду хвастать, но с Божьей помощью одолел я и Гегеля, и еще не менее дюжины философов совсем не худшего калибра. Да уж, конечно, и философии науки, и всех позитивистских и логико-семантических построений не миновал. А все чего-то самого главного не мог найти. Хотя, честно говоря, все мне по-своему нравились, и у всех можно было чему-то дельному научиться. Во всяком случае, силу диалектического метода я оценил, а в диалектическом синтезе крайности всегда приходили к разумному смыслу и внутреннему равновесию. Долго было бы рассказывать о моих поисках и блужданиях, о занятиях индийской и китайской философией, о трудных попытках по-настоящему проникнуть в суть различных религиозно-мистических учений. При том, что товарищей и наставников в этих занятиях у меня по сути не было, легко понять, что вся эта работа велась на собственный страх и риск. Конечно, какие-то живые стимулы и знаки свыше тоже как-то направляли мою деятельность и мое движение. Да и собственные озарения и находки поддерживали и укрепляли меня. Но чувства обретенной истины, найденного великого ответа все не было и не было. Какие-то намеки и знаки, многозначительные и молчаливые символы.

Честно говоря, и Вас я не сразу понял. Не сразу увидел главный фокус смысла всей Вашей колоссальной работы. Сказалась отчасти привычная познавательная установка на всякий новый материал, тем более такой обширный и глубокий, как тысячелетняя история античной философии и эстетики, охваченная в единой многоярусной перспективе со всеми модификациями и аспектами, и детальнейшим образом проработанная.

Но, право же, недолго я скользил по поверхности ближайшего и явного смысла текста. Да и сам стиль Ваш был так необычен своей страстной заинтересованностью и личной причастностью к «делам давно минувших дней», что и человека с меньшей чуткостью настроил бы на самое активное и серьезное соучастие в этом процессе contra gentiles[197]. А когда вышли в свет «Эстетика Возрождения» и 5-й том ИАЭ – великолепный обзор эстетики раннего эллинизма, – я и вовсе уверился, что стою на правильном пути.

И не то чтобы раньше я прямо так уж ничего не понимал и не чувствовал отблесков того духовного света, у которого, может быть, и есть только один источник. Но весь мой многолетний опыт какого-то чересчур книжного, чересчур умозрительного отношения к явлениям духовного порядка переводил их в идеально-отвлеченный и, прямо скажем, платонический план. И вот я, со своим доморощенным неоплатонизмом, услышал вдруг, как Вы со мной говорите и как Вы мне спокойно и обстоятельно растолковываете, что есть что и кто я есть такой. И я внял.

Не буду здесь говорить о своем опыте другого – духовно-личностного – порядка, который, конечно же, тоже во мне был и все эти годы тихо звал к своему истоку. Здесь как-то все сошлось вдруг разом, – но Ваша роль была бесценна и даже, может быть, решающа.

В математике это называется доказательством от противного. Предположим, что мир является в своей основе языческим и вполне безличным космосом, и рассмотрим его во всех модификациях – идеальных и материальных, объективных и субъективных, исторических и социальных, etc. – со всеми возможными синтезами. И тогда мы получим некоторый итог и некоторый урок.

И вот за этот итог и за этот урок я от всего сердца Вам благодарен и даже не знаю, как бы я мог выразить свою признательность. Я уже не говорю о том, как много нового я узнал из Ваших книг.

Ну вот, главное, кажется, я сказал. Простите, если утомил Вас этой исповедью, но я не мог не написать Вам. За многие часы мысленного разговора с Вами на протяжении десяти лет я, кажется, так хорошо узнал Вас, что говорю сейчас как с близким мне человеком, с полным доверием и искренностью. Мне даже кажется, что я вижу Ваше лицо и Вашу улыбку.