Робин

Хотя до ворот пристани для яхт от «Ре дель Пеше» без малого две сотни метров, из наблюдательного пункта в спальне Робин сразу же замечает его. Крупный мужчина. Насколько он крупный, она понимает, только когда видит, что груз в его руках – это другой человек. Он идет в сторону ресторана, толпа расступается перед ним, как библейское Красное море, и на миг ей кажется, что в его руках кукла-переросток. Нагая марионетка. Но потом она видит, что «кукла» хватается за него, как тонущий за прибрежные скалы, с видом перепуганного ребенка прижавшись головой к груди. В следующее мгновение она видит копну растрепанных кудряшек, покачивающихся на ходу, затем длинные худые руки и ноги. В то же мгновение какая-то частичка ее естества – та самая пуповина, которая так и не порвалась, – подсказывает ей, что она видит свою дочь.

Робин выкрикивает ее имя, но сама себя почти не слышит.

Он несет ее дочь, как мешок муки, подхватив под коленями и под мышками. Девочка хоть и в сознании, но едва понимает, что происходит. Ее голова безвольно свесилась, будто ее ничего не держит. Она плачет.

Сбежав по лестнице, Робин видит, что Ларисса уже открыла дверь на улицу и теперь жестом просит ее отойти. И хотя каждый нерв в ее теле призывает броситься к своему ребенку, она прижимается к стене ресторана, освобождая им путь.

Ларисса хватает шаль и набрасывает ее на диван. Джемма в жутком состоянии: пот, сопли, кровь, слезы, застарелый аммиачный запах. Что-то натерло ее лодыжки и запястья так сильно, что из них сочится кровь, губы растрескались и распухли.

Когда Пауло нежно, будто боясь разбить, кладет ее на диван, она сворачивается калачиком, подтягивает колени к подбородку и прижимает локти к бокам. Ребенок, пытающийся вернуться в материнскую утробу. Нагой, грязный и весь в синяках. Робин заламывает руки, дожидаясь своей очереди.

Мужчина отходит назад.

«Бедная моя девочка. Солнышко мое, любимая моя, что же они с тобой сделали?»

– Мне пора идти, – говорит Пауло. – Надо возвращаться. Дело еще не закончено. Вы тут справитесь?

– Мерседес… – начинает Ларисса.

– В доме никого нет, – говорит он, – мне надо вернуться.

– Спасибо, – отвечает ему Ларисса, – спасибо вам, Пауло. Mersi milli. Бог вас вознаградит.

На его лице отражается удивление, которое сменяется сомнением.

– С ней все будет в порядке, – говорит он, – она гораздо сильнее, чем может показаться.

Робин не уверена, к кому из них он обращается, чью именно дочь имеет в виду.

К ней возвращается дар речи:

– Спасибо.

В ответ он отрывисто кивает, уже думая о чем-то другом.

– Я вернусь, как только смогу, – говорит он, – а вы пока позаботьтесь о ней.

– Я обязательно вам потом сообщу. Спасибо. Спасибо вам за все. Хоть я вас не знаю, вы хороший человек. Мы теперь вам по гроб жизни обязаны.

Пауло заливается румянцем. Выглядит так, будто следующие слова дадутся ему с невероятным трудом. Ох уж эти крутые парни. Тяжело им в такие моменты.

– Хорошо, договорились, – отвечает он, поворачивается и уходит.

Ларисса переводит на нее взгляд, кивает и говорит:

– Давайте, вы ей сейчас очень нужны.

Робин вдруг чувствует сомнение. Страх. С чего вообще начать? Она в смятении смотрит на сжавшуюся фигурку. Целый год Джемма не нуждалась в ней. Может, и сейчас мать ей нужна в последнюю очередь. Робин совсем не знает эту исхудавшую молодую женщину с израненным лицом; с глазами, под которыми залегли черные круги; с губами, которые настолько распухли, что растрескались и теперь из них сочится кровь. Незнакомка. Внешне вроде похожа на прежнюю, но при этом чужая.

«Но когда это случилось? Как давно? Я полагала, что знаю ее, но это оказалось ошибкой. Мы сами во всем виноваты. Я и Патрик. Мы настолько уверились, что нам лучше знать, что вообще перестали ее слушать».

Она подходит к кровати и становится на колени. Из ее глаз вот-вот прольется водопад слез.

– Джемма? Милая?

Девочка невидяще смотрит перед собой. Потом какая-то нотка в голосе матери возвращает ее к действительности, и она поднимает на нее взгляд.

– Хочешь сказать «я же тебе говорила»?