Даже Донателла предполагает, что во всем виновата Мерседес.

– Так что ты наделала? – спрашивает она, подходя к кровати.

От нее пахнет работой и маслом. Она стаскивает с себя черное платьице из тех, в которые Серджио в качестве униформы обрядил весь персонал ресторана после того, как увидел слуг на яхтах.

– Что? – гневно вскидывается Мерседес.

Донателла бросает платье в корзину для белья.

– Ты наверняка что-то натворила. Они даже не отправили тебя на машине.

«Я слишком устала», – думает Мерседес.

Прошагав два часа, она вернулась домой, терзаемая жаждой и вся в пыли. Идиотские туфли натерли мозоли, которые полопались и теперь сочились влагой. Все были слишком заняты, чтобы обратить на нее внимание, поэтому она просидела одна в их с Донателлой спальне в ожидании сестры, уверенная, что та будет на ее стороне.

– Значит, ты считаешь, будто это я что-то натворила? – спрашивает она и, не успев договорить, заливается слезами.

Ларисса приносит ей тарелку с сосисками и чечевицей, ее любимое с детства блюдо, и обнимает.

– Мне так жаль, – говорит она, – я боялась, что случится что-то подобное.

«Да? Почему же тогда не остановила?» – думает Мерседес.

Она плачет и ест. Еще плачет и снова ест. Зверский голод она почувствовала только в тот момент, когда поставила на колени тарелку.

– Я больше туда не вернусь, – говорит она.

– Ни за что, – отвечает Ларисса и гладит ее пыльные волосы. – Jala, Мерседес, тебе нужно в душ.

– Это было… ужасно, – говорит она и не может сдержать новый приступ рыданий.

У Лариссы мрачнеет взгляд.

– Ах, ты моя девочка, – говорит она, – бедный мой ребенок.

Серджио, увидев ее в дверном проеме, вообще никак не отреагировал на происходящее. С тем же успехом она могла быть невидимой. Когда она встает на следующее утро, надевает передник, с июля висевший без дела на внутренней стороне двери, и отправляется работать в ресторан, он не обращает на нее внимания. Лишь бросает долгий злобный взгляд издалека и уходит внутрь.

– Не переживай насчет него, – говорит Донателла, – он просто беспокоится насчет денег.

– Тупая скотина, – добавляет Ларисса.

– Он мне не верит, – мрачно произносит Мерседес.

– А он хоть раз в жизни принимал правду, если она его не устраивала? – спрашивает Ларисса. – Не волнуйся, доченька, главное, мы тебе верим.

Мерседес уже не в первый раз подозревает, что Ларисса сожалеет о том, что выбрала Серджио отцом своих детей.

На пристани весь день тихо. После ланча к ресторану подъезжает лимузин из замка. Из него выходит шофер и достает из багажника мешок с вещами Мерседес. Потом подходит к двери, держа его так, словно там и в самом деле грязное белье.

Никаких улыбок. Никаких миленьких бутылочек с водой, никаких щедрых обещаний на будущее.

Ларисса берет мешок, не говоря ни слова. А Серджио смотрит на пристань, где должна стоять «Принцесса Татьяна», и в упор отказывается замечать дочь.

Три часа. Она убирает за последним клиентом остатки обеда, когда со стороны Калле Розита на площадь вразвалочку выходит Феликс Марино – ни дать ни взять типичный кутила в шортах цвета хаки и полосатой футболке. Приветственно машет своему отцу, от которого его отделяет несколько кораблей, и направляется в «Ре дель Пеше».

Мерседес одолевает внезапная слабость. Новость уже успела разлететься, и теперь он пришел над ней посмеяться. Она знает, что он о ней думает. Что все они думают. Она прекрасно видела выражение его лица, когда шагала за Татьяной с видом побитого щенка. Какая же она дура. Круглая дура.

Она смотрит на мать, глазами умоляя вмешаться. Но внимание Лариссы вдруг без остатка поглощает рассказ посетителя о посещении им храма, и она решительно не желает поворачиваться к ней лицом.

– Riggio, – говорит он своим задиристым мальчишеским голоском, который ее так бесит, подойдя к краю террасы.

В руках у него старый ржавый якорь и кусок ярко-голубого причального троса. Она с подозрением смотрит на них.

Феликс пинает огромную кадку для цветов между Мерседес и улицей. Выглядит смущенным. Будто то, что он делает, нелегко ему дается.

– Jolà, – наконец говорит она.

– Я тут повстречал твою сестру.

– И что?

– Она сказала, ты вернулась.

Началось.

– Да, – отвечает она, – и?

– Мы сегодня собрались в Рамла… – продолжает он. – Я, Лисбета, Мария и Луис.

– Рада за вас, – заносчиво отвечает она и ждет.

– Луис утопил свою удочку.

– Ну и дурак.

– Там очень глубоко, – говорит Феликс, – мы не можем ее достать.

Какая жалость.

– Ну и?

– Но могу поспорить, что ты сможешь, – говорит он.

Сердце Мерседес екает.

– Я?

– Ну да! Разве здесь есть кто-то еще?

– Да нет.

– Ну так как? – спрашивает он.

Она колеблется. Люди на Ла Кастеллане переменчивы. Никогда не знаешь, что в действительности им от тебя нужно.

– Я сейчас помогаю маме, – говорит она.

– Ничего страшного, – кричит ей Ларисса, суетясь вокруг кофемашины, – у меня все под контролем.

– Гляди, у меня есть якорь, – говорит Феликс, – чтобы ты могла без проблем нырнуть на дно. Мы уже полдня на это потратили.

– Рамла? – спрашивает она.

Он согласно кивает.

– Но там же совсем не глубоко, – говорит она не без презрения в голосе, – мне приходилось нырять куда глубже.

– Ну так идем, хватит дурить, – говорит Феликс и поворачивается, чтобы уйти. – Или ты думаешь, мы там до вечера будем прохлаждаться.

Посмотрев на мать, Мерседес видит на лице Лариссы улыбку. «Понятно, – думает она, – значит, ты все это подстроила. Вместе с Донателлой».

Она встает из-за стола и припускает вслед за Феликсом.

– Здорово, что ты вернулась, – небрежно бросает он на ходу, – мы по тебе скучали.

Мерседес сияет от радости.

– На самом деле та девчонка тебе совсем не нравится, верно? – добавляет он.

Она думает о контракте. «Мне можно такое говорить?» Решает лишь неопределенно промычать.

– Ана София недавно сказала, что с тобой обращаются как со служанкой.

– Мне нельзя об этом говорить, – отвечает Мерседес.

На углу Феликс останавливается и оглядывает ее с ног до головы.

– Мы так и думали. – Потом идет дальше и добавляет: – Твой отец тот еще тип. Не могу поверить, что он продал собственную дочь.

На следующее утро, в одиннадцать часов, «Принцесса Татьяна» входит обратно в порт, а через пару минут появляется лимузин из замка. Машина не глушит мотор, пока Мэтью Мид с трудом тащится по трапу, пожимая руки и похлопывая по спине встречающих. Когда Мерседес слышит отражающиеся эхом от воды и камней голоса, ее наполняет ужас.

«Скоро Татьяна будет здесь, – думает она. – Но я не стану прятаться».

Катер, присланный с одной из стоящих на пристани яхт, увозит пару гостей с яхты. Откинувшись на сиденьях, они пьют из больших бутылок воду и весело хохочут. Судя по всему, они веселились на славу, пока дочь Мида устраивала Мерседес настоящую пытку.

Она наблюдает за происходящим, когда к ней подходит Донателла и встает за спиной.

– Не хочешь зайти внутрь? – спрашивает она. – Уверена, на кухне есть чем заняться.

– К черту! – отвечает на это Мерседес и берет лоток для столовых приборов, чтобы начать сервировать столы. – Это мой город, не их.

Донателла дает ей пять – жест они недавно переняли из какой-то передачи по спутниковому телевидению, которое Мэтью установил в их гостиной наверху, чтобы Татьяна в любой момент могла что-нибудь посмотреть, хотя сумма ее визитов в квартиру над рестораном «Ре» равнялась единице. Выражение ее лица, когда она сидела на краешке плетеного бабушкиного диванчика и буравила взглядом выщербленный стакан, в котором ей подали пепси-колу, убедительно демонстрировало, что ждать повторного посещения не стоит. Но телевизор у них не забрали. Возможно, что он навсегда останется у них.

Серджио стоит, нахмурив брови, у входа в ресторан.

– Донателла! Мать велит тебе сходить в булочную.

– Серьезно? – раздраженно фыркает та. – Может, пусть лучше Мерседес сходит?

– Не будь такой perra, – говорит он. – И делай, что тебе велено.

Донателла со вздохом развязывает фартук.

– Остальные сегодня куда-нибудь собираются? – спрашивает она. – Если да, то тебе лучше пойти с ними.

– Может, позже, – отвечает Мерседес. – Феликс куда-то собирался со своим отцом.

– Ой, laaa, – говорит сестра, – наш Феликс Марино, король всего и вся. Без разрешения Феликса Марино мы теперь ни шагу.

– Отвали, – одергивает ее Мерседес, но не может сдержать улыбки.

Прострекотав над головами, вертолет направляется в сторону континента. Машина возвращается. Кто бы ни сошел с яхты следующим, почетный караул не полагается. Ни Мида, ни его сердечных приветствий.

Открывается дверь служебной лестницы, и над бортом показываются головки. Девушки. Трое. Ниже, чем когда поднимались на борт, так как избавились от каблуков и надели свободные платья и спортивные костюмы. Больше никакой облегающей лайкры. Смуглых животиков, выставленных напоказ, тоже. Они больше не на службе.

Шагают будто старухи. Со стороны может показаться, что у них болят суставы. Держатся за планшир с таким видом, словно боятся упасть. Не смотрят ни вправо, ни влево, лишь прямо перед собой – на дожидающуюся их машину с работающим двигателем. И друг на друга тоже не смотрят.

Мерседес ждет четвертую, пытаясь вспомнить, как она выглядела в день приезда, но все они кажутся на одно лицо – губная помада и эластичные кружева, – так что память ее подводит. Она не смогла бы отличить одну от другой. Пропавшая девушка – лишь смутный образ: длинные светлые волосы, груди, ноги, ягодицы. Без лица.

Водитель открывает дверцу, девушки усаживаются в машину и уезжают.

«Любопытно», – думает она.

– На что это ты так засмотрелась? – спрашивает Ларисса, остановившись рядом с ней.

– Мне казалось, их было четверо, – отвечает Мерседес.

– Четверо кого?

– Девушек.

Мать мрачнеет. Если она даже видела, обсуждать не станет. О таких вещах не принято говорить. Особенно людям приличным. Такие девушки словно не существуют.

– Разве не четверо?

– Понятия не имею, – произносит Ларисса.

– Разве ты не видела, как они поднимались на борт?

– Видимо, не заметила, – пренебрежительно отвечает она и уходит подать на девятый стол кролика со спагетти.

Татьяна заявляется на следующее утро в половине десятого как ни в чем не бывало. Шагает со своей пляжной сумкой по террасе, приветственно машет Серджио, который отвечает ей аналогичным жестом, и мимо столов, где завтракают клиенты, шествует к Мерседес.

– Ты опоздала, – произносит она.

Мерседес решительно выпрямляется и отстраненно на нее смотрит. Ночью ее научила этому Донателла. Теперь ее ледяной взгляд идеален.

На секунду, всего на секунду Татьяна замирает в нерешительности. А потом говорит:

– Ладно тебе, Мерси, что это с тобой? Ты все еще про тот случай? Боже, это же была просто шутка.

– Мерседес, – отвечает она. – Меня зовут Мерседес.

Гнев придал ей храбрости. «Я не твоя вещь, чтобы называть меня, как тебе захочется». Она смотрит Татьяне в глаза, смело выдерживая взгляд. «И первая глаза не опущу. Ни за что на свете. Пошла ты к черту».

– Да по фигу, – отвечает Татьяна.

Мерседес твердо стоит на своем.

Противостояние длится целую минуту. Чтобы чем-то занять мысли, Мерседес считает секунды. «Я с тобой не пойду, – посылает она мысленный сигнал. – Никакие мы с тобой не подруги».

Татьяна опускает взгляд, поворачивается и направляется обратно на яхту отца.

В половине двенадцатого снова подъезжает машина. Но на этот раз едет не к яхте, а останавливается перед «Ре дель Пеше». Из нее выходит Луна Микалефф и, не обращая на женщин никакого внимания, проходит внутрь.

– Ой-ой! – восклицает Донателла.

– Перестань, – осаживает ее Мерседес.

– Все в порядке, – говорит Ларисса, – я тебя в обиду не дам.

Через пять минут Луна Микалефф выходит и сразу садится в машину.

На послеполуденной жаре они трудятся в поте лица. Шпритц с «Аперолем». Кампари-сода. Три пива. Джин с тоником. Кому в такой зной придет в голову употреблять алкоголь? Конечно же, тем, кому нечего делать.

– Мерседес! – зовет с порога ресторана Серджио. – На два слова.

Она идет к нему. Ларисса кивает Марии с Донателлой, веля взять на себя закрепленные за ней столики, и снимает передник.

Серджио стоит к ним спиной, облокотившись на барную стойку.

– Завтра ты вернешься туда, – говорит он. – К девяти утра.

– Нет, – отвечает Ларисса.

– Да, – заявляет Серджио.

– К этой девчонке я ее больше на пушечный выстрел не подпущу, – стоит на своем Ларисса.

– У тебя нет выбора, – отвечает он.

– Есть. И у нее тоже. Пусть найдет себе другую девочку для битья.

Серджио поворачивается. На его лице из-под загара проступает бледность.

– Она подписала контракт.

Ларисса презрительно фыркает.

Он протягивает руку и показывает лист бумаги.

– Вот. Видишь?

Ларисса хватает контракт и рвет его. Один раз, два, три, четыре.

– А это ты видел? – бросает она ему в лицо.

Серджио со вздохом наклоняется собрать обрывки.

– Не дури, Ларисса. Каждый из вас подписал по четыре экземпляра.

– И что они сделают? Не потащат же туда силком!

Он выпрямляется и с багровым лицом орет:

– Глупая, тупая ты женщина! Ты что, даже не прочла, что подписываешь? Хоть кто-то из вас прочел?

Мерседес наблюдает за ними обоими. Она понимает, почему он на самом деле злится: он и сам не прочел.

Серджио перебирает бумаги, находит нужный пункт, тычет в него пальцем, указывая жене.

– Нам. Придется. Вернуть. Деньги.

– Что? – возмущается Ларисса.

– Всю сумму.

– А как насчет тех нескольких недель, которые она уже отработала?

– Без разницы! Он платит за работу полностью, а не за какую-то ее часть. Мы нарушили контракт.

Молчание.

«Я и не сомневалась, что он купил меня оптом, – думает Мерседес. – Он знает, что рядом с его perra человека могут удержать только штрафные санкции».

– Дошло? Все наше новое оборудование. Наша новая кухня. Новый навес. Нам просто нечем платить!

Ларисса до боли стискивает зубы.

– Не говоря уже о компенсации… – продолжает он, вновь роется в бумагах, находит нужную страницу и потрясает ею в воздухе.

– Компенсации?

– Да! Взгляни вот сюда! Пункт о штрафах.

Так тихо, никто не дышит.

Ларисса закрывает лицо руками. Донателла на террасе замирает, засунув руку в передник, чтобы отсчитать сдачу, и окидывает их долгим взглядом.

В восемь пятьдесят пять утра Татьяна сходит с трапа и направляется в «Ре», лучисто улыбаясь. Победоносно.

– Ну что, готова? – спрашивает она.

Мерседес согласно кивает.

Татьяна поворачивается, чтобы уйти, и говорит:

– Мне надо разобрать гардероб. Ты вполне можешь мне в этом помочь.

Оглянувшись назад, она видит, что Мерседес по-прежнему стоит на пороге ресторана, страшась грядущего дня. Ненавидя ее. Чувствуя на себе обжигающий взгляд Феликса, который в этот момент как раз снимает со стоек высохшие сети и складывает, чтобы потом вернуть их на лодки.

– Ну же, Мерси! – В голубых глазах Татьяны играют победоносные искорки. – Мы не можем торчать тут целый день!