Мать Эдварда Ранни звали Селия. И фамилия у нее была уже не Ранни, а Баум. Она вернула девичью фамилию после того, как ее сына арестовали и он признался в убийстве пяти женщин. Селии Баум было пятьдесят девять лет. Она работала координатором в управлении школьного округа Хаслетт. Успела дважды побывать замужем и развестись. Кроме Эдварда детей у нее не было.

Мы с Ферн без труда отыскали эту информацию в своих экранах, остановившись прямо посреди тротуара. Эта идея пришла Ферн благодаря матери Лорел, той женщине с голубыми волосами: мы обратимся к Селии Баум и попросим ее уговорить сына на встречу с нами.

– Глянь-ка сюда, – сказала Ферн и показала мне экран с включенным видео.

Поначалу я не узнала Селию Баум, которой на видео было всего четырнадцать лет, – ужасно серьезную девушку с блестящим лбом. У видео было непривычно плохое качество, как у всех записей до эпохи голограмм: плоская человеческая фигура быстро движется под стеклом. Юная Селия рассказывала о любимом сериале, финал которого ее разочаровал. Ее руки то и дело мелькали в кадре, она тараторила так, будто опасалась, что режиссер вот-вот крикнет «снято!».

Я смотрела на эту девушку и понимала, что испытываю к ней неприязнь. Я отмахнулась от этой мысли, едва та возникла у меня в голове, но факт оставался фактом. Я ненавидела ее, потому что Эдвард Ранни тоже был там – ну или частичка его в виде крошечного шарика в одном из ее яичников, а сама Селия была всего лишь девчонкой, которая даже не догадывалась, что с ней случится, и пусть ее вины в этом не было, я все равно невольно ее винила.

Винить отца Эдварда Ранни мне в голову не пришло, ведь он бросил семью, когда Эдвард был еще младенцем, просто взял и зажил своей жизнью – мужчины такое умеют и практикуют.

– Прелестно, – сказала Ферн. – Материнская любовь.

Ты с собственной матерью вообще не разговариваешь, чуть не сказала я.

– Мне пора, – сообщила я Ферн, отвернувшись от ее экрана.

– Что? Уже?

– Нужно забрать Нову. – Я зашагала в другую сторону, в груди набухала ярость.

– Это хорошая идея! – крикнула мне вслед Ферн.

– Хорошая! – оглянувшись, бросила я.

– Годный план! – гаркнула Ферн.

Я вскинула руку в знак того, что услышала ее, но оборачиваться больше не стала.

За Новой действительно нужно было заехать – тут я не солгала. Мне впервые за несколько недель предстояло показаться в яслях. Сайлас всегда отвозил и забирал Нову, потому что ясли были в квартале от его офиса. Но сегодня он написал, что на работе возникли кое-какие дела – могу ли я захватить малышку по пути домой? Я, разумеется, могла.

Здание яслей – покрытый желтой штукатуркой куб посреди облезлого газона – напоминало кусок торта на блюде. Свет внутри был приглушен, всюду на полу лежали матрасики для дневного сна. Я явилась туда посреди тихого часа. В полумраке сморщенные лица спящих детей казались старческими, чуть ли не дряхлыми. Я попыталась отыскать Нову и даже вроде бы нашла, но оказалось, что это не она, а чужой ребенок.

Ко мне, прижав палец к губам, направилась одна из нянечек. Она шагала между матрасиками, не глядя, куда ступает. Я с замиранием сердца наблюдала, как эта женщина идет по комнате, усеянной маленькими телами, но волшебным образом ее нога всегда опускалась на участки пола между подстилками. На голове у нее был седой пух, похожий на комки ворса из сушилки в прачечной. В яслях постоянно толклись студенты факультетов социальной работы и педагогики, часами отрабатывая практику под бдительным оком задерганной руководительницы, которая, как шутил Сайлас, только и делала, что строгала на кухне яблоки.

Женщина с волосами-пухом шепнула:

– Я ее принесу.

– Я за Новой, – шепотом окликнула я ее. – Я ее мать.

Женщина закивала: да-да-да.

Но как она поняла? Я была уверена, что прежде не встречалась с ней. Сплетни – вот как, догадалась я, и все внутри сжалось. Я представила, как нянечки кивают в сторону Новы и тихо бормочут: «Вот она – та, у которой мать убили. Мать никогда сюда не заходит, только папаша. Впрочем, она девочке и не мать – не настоящая мать, правда? Скорее уж мачеха, если задуматься».

Нянечка подняла Нову с пола. Увидев меня, Нова потянулась в мою сторону, и я ощутила ответную тягу, будто внутри дернули за какую-то струну. И все воображаемые шепотки умолкли. Когда я взяла Нову на руки, она тут же уткнулась заспанным личиком мне в плечо – сонные глазки, влажный ротик.

– Не дали крошке доспать, – сказала нянечка, и я натянуто улыбнулась в ответ на ее шутку, убеждая себя, что в ней вовсе не кроется недобрый намек.

– Можете и матрасик принести? – попросила я.

– О-о. – Женщина оглянулась на пустующий матрасик, который так и лежал среди спящих детей. – Вы ее забираете?

– Я ее мать, – машинально среагировала я, и глаза нянечки расширились. – Я имела в виду, что мы домой поедем, – поправилась я.

– Я… Простите… Я решила, что вы ее только на прогулку сводите.

Женщина прокралась обратно и вернулась с матрасиком. Вручив его мне, она посмотрела на Нову и сказала ей:

– Везет тебе! Сегодня с мамой домой поедешь!

Я знала, понимала, что так она пытается развеять напряжение, сгладить сказанное, но внутри все равно возникло чувство, что меня осудили, сочли невовлеченной в уход за ребенком матерью, и я принялась объясняться:

– Ее папа работает в двух шагах отсюда. Вот почему он всегда ее забирает. Но сегодня забираю я. Мама! – сказала я Нове и легонько подкинула ее. – Мама!

…

Как только Сайлас вошел в кухню, я сразу поняла: что-то не так. Нова сидела в своем высоком стульчике, я кормила ее овощным пюре из пакетика. Пакетик сулил «Стать», хотя при виде Новы, размазавшей половину пюре по лицу, это обещание казалось пустым. Сайлас чмокнул Нову в макушку, меня – в щеку, от него пахло улицей. Когда он отстранился, я заметила некое напряжение в его осанке, в поджатых губах.

– Что с тобой такое? – спросила я.

– И тебе доброго вечера, – ответил Сайлас.

– Нет. Прости. Я имела в виду: что не так?

– Хм-м-м. Дай подумать. Аллергия на моллюсков. Кривой палец на ноге. – Он тяжело опустился на стул. – Экзистенциальный ужас.

– Ты забыл про склонность уходить от ответов.

Сайлас улыбнулся мне, но не сразу, и протянул пеленку для Новы.

– Серьезно, Сай. Что-то случилось?

– Не знаю. Нет? Да? Возможно?

– Расскажешь? – спросила я, стирая пюре с личика Новы. – Или мне поугадывать?

– Я пытаюсь понять, не проще ли будет показать это тебе.

– Показать это мне?

– Коллега на работе кое-что мне показал.

– О-о-о! Мне можно посмотреть ваше офисное порно?

Сайлас не ответил, и я проговорила:

– Погоди-ка. Речь правда об офисном порно?

Лицо у него стало такое, что я решила завязать с шуточками. Вид у Сайласа был совершенно несчастный.

– Нет… не порно, – сказал он, будто речь действительно шла о порно. – Это игра. Вроде как.

– Вроде как?

– Это игра про тебя, – едва выдавил Сайлас.

– Игра про меня? – переспросила я, а Нова пискнула. Оказывается, я застыла, не донеся еду до ее рта. Я сунула ей ложку с пюре, которое опять пролилось мимо, опять размазалось по лицу. – Я не понимаю.

– Про твое убийство, Лу. – Сайлас закрыл руками лицо. – Мне так жаль. Кто-то превратил твою гибель в игру.

Игра про мое убийство. Я мысленно повторила эти слова. Хотелось избавиться от ощущения, что к горлу приставили нож.

– Ты сыграл в нее? – спросила я.

– Мы их засудим, – сказал Сайлас.

– Мы не будем ни с кем судиться.

– Но что-нибудь мы им точно предъявим.

– Да, конечно, давай что-нибудь им предъявим. Проучим их.

– Да, черт подери! – Сайлас запустил руку в волосы, а малышка ошарашенно вылупила глаза, впервые услышав, как папа повысил голос.

– Эй, – сказала я. – Знаю, ты сердишься…

– Да, сержусь. Сержусь вместо тебя. Почему нас никак не оставят в покое?

– Пожалуйста, не сердись, – попросила я Сайласа.

– Не знаю, смогу ли…

– Сай, мне нужно, чтобы ты перестал сердиться. Ладно? Мне от этого не легче.

Он уронил руки – волосы у него теперь торчали во все стороны.

– Да, хорошо. Можно мне хоть расстроиться?

– Конечно. Расстраивайся на здоровье.

– Тогда я расстроен из-за того, что они сотворили. Игра. – Сайлас покачал головой. – Сраная игра.

– Я хочу сыграть в нее.

– Лу.

– Мне нужно в нее сыграть. – Я встала. – Хочу увидеть это своими глазами.

– Я… хорошо. Я позвоню Прити. Можем вместе поиграть.

– Нет. Сай. Я хочу сыграть в нее одна.

В кладовке было тепло, а в шлеме виртуальной реальности и перчатках стало и того теплее. Пахло пылью и пряностями. Я раскинула руки и медленно повернулась вокруг своей оси, дабы убедиться, что не задену полки с консервами. Макароны почти закончились, отметила я про себя. И описала еще один круг. На душе почему-то было спокойно, мирно, казалось, что я парю в паре дюймов над собственной макушкой, что я свой собственный игровой аватар. Вперед, сказала я этому аватару. Подняла руку и открыла меню виртуальной реальности; кладовка пропала. Я нашла иконку игры, загруженной Сайласом. Я ткнула пальцем в воздух – ткнула в иконку. И вошла в игру.

Передо мной была дверь. На ней – латунный дверной молоток и рядок прямоугольных окошек, сквозь которые на крыльцо лился теплый свет. Стояла ночь, дверь вела в чей-то жилой дом. Что такого ужасного может быть в игре, которая начинается со входа в подобную дверь? Но, опустив взгляд, я поняла, что дверной молоток отлит в форме женской головы – латунные глаза испуганно распахнуты, она скалится, в зубах у нее кольцо. На пластинке, прикрепленной чуть выше, там, где указывают имена жильцов дома, было выбито: Ранний Вечер.

Ранни. Это имя отдалось у меня в запястьях и шее. Оно всегда отдавалось в этих местах, словно кто-то прижал пальцы к точкам, где чувствуется пульс, и дожидается следующего удара моего сердца.

Наверное, можно было в ту же секунду снять шлем, сорвать с рук перчатки, выйти из кладовки и вернуться в кухню к Сайласу, Нове и детскому пюре. Вместо этого я рефлекторно дотронулась до пластинки над молотком – Ранни. В поле зрения показалась рука моего игрового аватара – тонкая, голубоватая в свете луны, ногти выкрашены в ярко-красный. Рука женщины. Женщины с ярко-красным маникюром. Я опустила руку. Я не собиралась использовать по назначению этот ужасный молоток, прикасаться к кольцу, торчащему изо рта латунной женщины. Кроме дверной ручки, иных вариантов не было – та с легкостью провернулась. Я вошла внутрь.

И оказалась отнюдь не в доме, а на шумной городской улице в полдень: прачечная, пекарня, продуктовый магазин и алкогольный минимаркет. В отдалении, как волдырь, вздымался купол ратуши. Я узнала место: это был квартал в центре Лансинга. Узнала по вывескам: сами надписи расплывались, но цвета и очертания были те же. Когда-то я жила в этом районе. Наша с Джессап квартира находилась всего в паре шагов оттуда.

Я тряхнула кистью, и мне открылся вид с высоты птичьего полета на улицу и на саму себя. Я была Анджелой. Что меня не удивило – вероятно, из-за красных ногтей. Программисты уделили куда больше внимания прорисовке Анджелы, а не ее окружения. Это точно была Анджела: правда, Анджела в белом топе и брюках карго – классическом прикиде женского игрового персонажа. Ее внешность немного изменили типичным для игр образом: увеличили глаза, грудь и задницу, сузили талию и плечи, уменьшили ступни.

Аватар Анджелы вздернул нос и поджал губы – программный сигнал для игрока: пора начинать. Выглядело это поразительно, потому что точно так же Анджела вела себя и в группе: поглядывала на всех нас свысока, словно гордая гусыня. С другой стороны, ничего поразительного в этом не было, согласитесь? Гейм-дизайнеры явно срисовали манеру гримасничать с реальной Анджелы, потому что это, вне всяких сомнений, и была та самая работа, которой она нам тогда хвалилась. Я снова тряхнула кистью, вернулась в тело Анджелы и зашагала вперед.

Не успела я пройти и квартал, как он меня убил. Вышел из подворотни и пырнул в живот. Боли не было, только игровое ощущение удара, словно кто-то провел ногтем от пупка к груди. А потом я упала на тротуар, и тот рассыпался на пиксели.

Регенерировала я на том же месте, с которого начала, и снова вышла сквозь дверь на улицу. На сей раз я зашагала в другую сторону. Я с осторожностью заглядывала в переулки и преодолевала перекрестки бегом, но никто на меня не нападал. В прошлый раз я не разглядела убийцу, заметила только быструю возню и блеснувший на солнце нож. Но я знала, кто он. Интересно, насколько он схож с Эдвардом Ранни? Меня вдруг пронзила мысль: неужели разработчики игры заплатили за участие и ему, как заплатили Анджеле? Вряд ли, такого никто бы не допустил.

Городские улицы почти опустели. Я видела только несколько Анджел, разгуливающих неподалеку. Это были другие игроки. Одна из Анджел помахала. Другая шмыгнула в подворотню, словно испугалась меня. А потом что-то в настройках игры переключилось, и город быстро, словно полотном, накрыла ночь, в небе вспыхнули луна и звезды. Я все шла вперед. Дошла до парка, которого в реальности не существовало. Впереди, за газоном, росли деревья, между ними вилась тропинка – знакомая мне тропинка. Я туда не пойду. Ни за что.

Но когда я развернулась и зашагала в противоположном направлении, передо мной опять возник тот же зеленый пейзаж. Я вновь развернулась и пошла в другую сторону, и вновь парк преградил мне путь. Деваться было некуда. Стоило ступить на газон, как сзади послышались шаги – кто-то бежал. Я обернулась – и нож описал в воздухе дугу.

В третий раз я регенерировала у входа в тот же парк. Лишь тогда до меня дошло: эта игра – хоррор, созданный, чтобы пробуждать в игроках чувство страха, и мне должно быть боязно. Но почему-то не было.

Не понимаю. За последние три месяца у меня не раз перехватывало дух, не раз казалось, что сама я не дышу и дышит за меня весь мир вокруг, не раз я чувствовала себя мотыльком, застрявшим в легких какого-то гигантского существа. Мне было страшно читать письмо, которое я выкрала из квартиры Ферн. Было страшно, когда Нова вопила у меня на руках, словно я ей чужая. Было страшно просыпаться с криком посреди ночи и обнаруживать мирно спящего Сайласа рядом. Но сейчас я ничего подобного не чувствовала. Возможно, потому, что игра эта была ужасно предсказуемой – призванной напугать женщину самым предсказуемым образом.

В третий заход я сразу направилась в парк, села там на скамью – на скамью Анджелы – и принялась ждать его. Не прошло и минуты, как он вышел из-за домов и, занеся нож, помчался по газону в мою сторону. Я смирно сидела, сложив руки, и ждала, когда меня убьют. Что он, конечно, и сделал.

Когда я вышла из кладовой, в кухне никого не было. Я обнаружила Сайласа и Нову в гостиной: Сайлас читал ей книжку с картинками про медведицу, которая пытается испечь торт. Я остановилась на пороге комнаты, и Сайлас поднял на меня взгляд – в нем читался вопрос. Я пересекла гостиную и устроилась рядом с мужем.

– Давай просто дальше читать? – попросила я, прежде чем он успел что-либо сказать.

Мой муж, любовь моя, даже не ответил «хорошо». Просто перевернул лист и продолжил читать своим обволакивающим низким голосом историю о медведице, ее торте, досадах и глазури. Я прижалась щекой к рубашке Сайласа, к пушистой фланели, к его сильной руке, к его мышцам, кости, костному мозгу где-то глубоко внутри. Нова залопотала и дотронулась до меня – моя голова была в пределах ее досягаемости. Они – настоящие. Все это – настоящее. Женщина с кольцом во рту – всего лишь пиксели.

Поисковики

Иногда я смотрю новости о собственной пропаже. Съемки с мест, где среди опавших листьев нашли мой экран, а чуть дальше, в паре ярдов посреди тропы – мои беговые кроссовки. Смотрю, как ряд незнакомцев, будто гигантская расческа, прочесывает парк, ищет меня в зарослях.

В день, когда я исчезла, похолодало. На поисковиках яркие куртки – коралловые, кобальтово-синие, золотисто-желтые, – словно эти люди намеренно оделись так, чтобы их безжизненные тела смогли различить издалека, если пропадут и они. Периодически я кого-то узнаю: вот парикмахерша, которая плохо меня постригла, вот парочка с курсов по подготовке к родам, вот коллега Сайласа. Гадаю, действительно ли они меня запомнили или просто увидели мое лицо в новостях и крикнули кому-то в соседней комнате: «Откуда я знаю эту женщину?»

Иногда в новостных сводках мелькает и Сайлас – Сайлас в тройном экземпляре: одно новостное издание снимает его, два других используют те же снимки. Сайлас подрагивает. Его голос, глаза, силуэт, весь он подрагивает, словно его скопировали откуда-то и вставили сюда, хотя люди позади него – журналисты, следователи, волонтеры – выглядят четко и реально. Когда Сайлас потирает горбинку на носу, он выглядит еще неестественнее – как отпечаток пальца на экране, который можно стереть манжетой.

– Мне жаль, Сай, – говорю я ему. И мне действительно жаль. Правда.

Иногда я включаю режим виртуальной реальности и прочесываю парк вместе с поисковиками, плечом к плечу, бедром к бедру. И хотя я знаю, что поисковики меня не найдут – мой труп обнаружат через два дня в нескольких милях оттуда, совсем в другой стороне, – ступни покалывает от напряжения, будто в любой момент я наткнусь на тело в траве, наткнусь на саму себя.