1. Женщина на красной «хонде», которая на пешеходном переходе ни с того ни с сего обругала меня в окно. У нее явно серьезные проблемы с торможением. И с чихуахуа. И с людьми, которые переходят дорогу.
2. Мужчины, которые присвистывают вслед женщинам, сидя в машинах, – нельзя ли, пожалуйста, уточнять? Что конкретно вам понравилось – «классная собачка», «классные сиськи» или «классная жопа»? Мне надо знать, чтобы как-то строить планы на жизнь.
3. Люди, которые приносят с собой на службу младенцев, встают в проходе передо мной, и в итоге младенцы всю службу торчат у них из-за плеча и таращатся на меня.
Помните тот момент в фильме «Девять месяцев», когда до Хью Гранта наконец доходит, каким безнадежным засранцем он был, и он бросается заботиться о Джулианне Мур и их еще не рожденном ребенке? И вот она видит детскую, которую он оборудовал, и все такое идеальное, везде плюшевые игрушки, и играет такая волшебная музыка, и Джулианна вся из себя преисполненная любви и благодарности, со слезами на глазах. В моем случае ничего такого не произошло.
Основными цветами родители Крейга выбрали лимонный и белый. Все одобренные Элейн мягкие игрушки сидят в рядочек в одобренной Элейн кроватке под одобренным Элейн мобилем. Окно все в рюшечках из лимонных занавесок и оборудовано одобренным Элейн блокиратором для безопасности ребенка. В углу стоит лимонно-белое клетчатое кресло-качалка для кормления. Все очень мило, не поймите меня неправильно, – Джим даже сделал своими руками комод и пеленальный столик, который установили под окном, и теперь все вещи, которые мы с Элейн купили в «Бэйби-Уорлде», аккуратно рассортированы и разложены по коробочкам, и каждая коробочка подписана с помощью портативного принтера для наклеек, который Элейн купила в интернете.
Но это не моя комната.
И я сразу поняла, что в ней никогда не будет ребенка.
Я как смогла изобразила на лице полнейший восторг и, даже выдавила одну-две слезинки, пока обнимала их, – и, похоже, большего они от меня и не требовали. Я положила в кроватку розового кролика с погремушкой в ноге, но Элейн сочла, что он не вписывается в цветовую гамму.
– Может, его лучше в коляску? – предложила она и вернула кролика мне.
У меня внутри все съежилось.
Чувство вины, вот что это такое. Они так к тебе добры, а ты собираешься так ужасно с ними поступить.
Я твердо решила сегодня же вернуть Дом с колодцем на «Эйрбиэнби».
За первые двадцать минут появилось два запроса на бронирование: на конец января и на Пасху. У некоторых людей прямо ну ничего святого.
Ближе к вечеру мы с Джимом и Дзынь пошли на рождественскую службу в ЖМОБЕТ. Вход был платный, так что не впустить меня они не могли, но Элейн по-прежнему не желала их видеть, поэтому осталась дома и пекла фигурные пряники для елки. Каждому вручили самодельный апельсин «кристингл» с зажженной свечой внутри, и я прямиком направилась в конец ряда, ближайшего к органу, чтобы стоять рядом с Большеголовой Эдной и посылать ей лучи зла каждый раз, когда она перелистывает страничку либретто. К тому же я позаботилась о том, чтобы мой голос она слышала громче всех прочих.
Марни, Тим и Раф тоже были тут. Я помахала подруге, пока Тим нагнулся поправить подушечку под коленями, но она, как и следовало ожидать, демонстративно меня проигнорировала. Стала смотреть по сторонам и делать вид, будто ищет кого-то другого. Я, странным образом, по-прежнему ее за это не ненавижу. Если бы со мной так поступал кто-нибудь другой, я бы уже мысленно отпиливала этому гаду конечность или запекала его в пироге, но по отношению к Марни у меня таких чувств нет. Сегодня она выглядела какой-то совсем маленькой.
Служба была посвящена тому, что апельсин олицетворяет мир, красная ленточка, которой он перевязан, – это кровь Иисуса, сладости на шпажках для канапе представляют собой плоды земные, а зажженная свеча внутри – это Иисус, который и есть свет.
– Иисус символизирует надежду, которую дарит свет в темноте, – произнес викарий.
Я послала луч зла Эдне, которая вдруг резко заинтересовалась пятном у себя на юбке.
Дети из местного детского сада запели «В яслях далече», и викарий рассказал об «истинном значении Рождества». Потом, после самого долгого исполнения «Тихой ночи» в истории рождественских служб, все потянулись цепочкой по центральному проходу к выходу, чтобы огонь в апельсинах-кристинглах «обошел весь белый свет».
Мы прочитали «Отче наш». Поблагодарили викария за чудесную службу. Вышли из церкви, очищенные от всякого греха.
У церкви Джим встретил какого-то типа по имени Лен – знакомого по боулинг-клубу, с которым они не виделись с тех пор, как ему прооперировали колено, так что я стояла одна, как неприкаянная, и тут кто-то схватил меня за локоть и потащил в темноту за здание церкви.
Это была Марни.
– А, так ты опять со мной разговариваешь? – спросила я, неуклюже пробираясь за ней по траве в темный угол.
Мы остановились за высокой могильной плитой, возведенной в честь старого приходского священника, которого звали Эразмус Персиваль Бленкинсоп.
– У меня всего минутка. Пока он говорит с кем-то про футбол. – Она протянула мне подарочный сверток, перевязанный ленточкой. – Сейчас не открывай, дождись рождественского утра.
– А я тебе ничего не приготовила. Думала, мы больше не подружки.
Она помотала головой.
– Все нормально, я ничего от тебя и не ждала. Просто захотела тебе это подарить. И еще мне нужно сказать…
Она запнулась. Ее лицо едва освещали свечи, расставленные тут и там по погосту. Она мягко вздохнула, как-то прерывисто, будто плакала. И вдруг обняла меня так крепко, как никто никогда еще не обнимал.
– Что это?
– Я знаю, что ты сделала. В Кардиффе. И про Крейга тоже знаю. Я знаю, что это был не он.
– А.
– Тебе нравится это делать, да?
Я кивнула.
– Тебе нравится это делать с плохими людьми.
Я опять кивнула.
– Но откуда у тебя право решать, кому жить, а кому умирать?
– Ниоткуда, – сказала я. – Просто я вот такой человек. Но тебе я бы никогда не причинила зла.
Она отстранилась. Всмотрелась мне в лицо. Ее подбородок дрожал.
– Там, у нас в кухне, когда Тим тебя душил, я увидела его твоими глазами. Я никогда не могла дать ему отпор, а ты смогла.
– Ты тоже можешь это сделать, Марни.
Она покачала головой, на секунду задумалась и снова притянула меня к себе и обняла так, будто обнимает раз и навсегда. И я почему-то поняла, что это наше последнее объятие. Мы обнимали друг друга, пока из темноты не раздался оклик. Она напряглась и отступила.
– Ты пойдешь в полицию? – спросила я.
Она отрицательно мотнула головой, глаза цвета каштана наполнились слезами.
– Может быть, ты нужна миру, а может, нет. Я не знаю. Но ты – больше, чем то, что ты сделала. – На секунду она опустила взгляд на мой живот и сделала шаг назад, в темноту. – Мне надо идти.
– Куда?
Она попятилась и через секунду растворилась в тишине погоста, будто ее никогда и не было.
Когда мы с Джимом вернулись домой, Элейн бегала по потолку от волнения. Звонил Крейг.
– Я вам обоим на мобильные набирала-набирала, но ни тот, ни другой не подходил! Столько сообщений оставила! Почему вы не отвечали? Где вы были?
– Дорогая, мы были на службе, как и планировали. Ты забыла? Ты сказала, что хочешь доделать глазурь для мадеры, – сказал Джим, схватив ее за локти, чтобы она перестала вращать руками, как ветряная мельница.
Я подхватила Дзынь и прижала к себе. Она тоже была на взводе: Элейн тут без нас явно слетела с катушек и напугала собаку. Бедняжка у меня на руках тряслась мелкой дрожью.
– Элейн, ну мы же вам сказали, куда едем, – напомнила я.
– Он звонил. Я его наконец услышала.
– Что он сказал?
Сквозь всхлипывания было почти невозможно разобрать, что там она говорит, но, судя по всему, никаких тайн Крейг не раскрыл и только сказал, что скучает по родителям и желает им веселого Рождества.
– Он хотел поговорить с тобой, Рианнон, – шмыгнула носом Элейн, когда Джим устроил ее перед телевизором, где начиналось «Свидание вслепую», и выдал ей чай и таблетки.
– Неужели? – отозвалась я.
– Он перезвонит.
Джим сел рядом с Элейн на подлокотник кресла и потер ей спину. С момента ареста она впервые разговаривала с сыном.
– Как тебе вообще ваш разговор, Эл?
Она потрясла головой.
– Его голос! Я так по нему скучала!
В общем, пока она продолжала трястись в истерике, Джим держал ее за локти, а Дзынь жевала бычий хрен на линолеуме в кухне, я поднялась наверх и стала ждать второго пришествия Крейга на стационарный телефон. Ждать пришлось примерно полчаса. Я уже подумала, что у него кишка тонка, чтобы со мной поговорить. Но как раз тут-то он и позвонил.
– Крейг?
– Мама и папа с тобой в комнате?
– Нет, я наверху. Чего тебе нужно?
– Это ты убила Лану?
– Крейг, она покончила с собой. Не вынесла газетной шумихи.
Прошло примерно сто лет, когда он наконец взял себя в руки. Пока он шмыгал носом, я успела переодеться в пижаму.
– Что-нибудь еще?
– Это ты… – Он понизил голос до шепота. – Это ты подсунула банки?
– Нет, не я.
– Но ведь ты сказала, что…
– Я же «психопатка» и «ревнивая сука» – с чего бы мне делать тебе одолжение?
Я услышала глухой удар – возможно, кулаком о стену. Частое дыхание.
– Я сказал полиции, что это она. Как ты велела. Что теперь?
– Теперь можешь просто гнить за решеткой, – пожала я плечами.
– Если я что-нибудь значу для тебя, как отец твоего ребенка, ты сделаешь то, что должна сделать. Пойдешь в полицию. Я прошу тебя. Умоляю. Расскажи им все как есть. Иначе я за себя не ручаюсь.
– И что же ты сделаешь?
– Покончу с собой.
– Ой, да перестань. К Новому году тебя выпустят.
– Рианнон, я не шучу.
– Я тоже. Обещаю говорить тебе правду, только правду и ничего, кроме правды. И да поможет мне Господь.
Молчание.
– Я тебе не верю.
– Крейг, тебе там херово?
– А ты как думаешь?
– Да или нет, Крейг? Херово?
– Конечно, херово. Тут просто ад, сука ты тупая.
– Скажи: «Да, Рианнон, мне тут херово».
Раздался вздох.
– Да, Рианнон, мне тут херово, мать твою.
– Скажи: «Да, Рианнон, я тебе доверяю».
– Да, Рианнон, я тебе доверяю.
– Скажи: «Я предоставлю тебе самой вызволить меня отсюда, Рианнон, потому что в противном случае мои родители в опасности, и я это понимаю».
– Я предоставлю тебе самой вызволить меня отсюда, Рианнон, потому что в противном случае мои родители в опасности, и я это понимаю.
– Скажи: «Это не мой ребенок».
Молчание.
– Что?
– «Это не мой ребенок». Скажи.
– Но ведь он мой.
– Нет, не твой. Скажи это.
– Это… не мой ребенок?
– «Но мои родители все равно в опасности, поэтому я буду вести себя хорошо».
– Мои родители… в опасности… вести себя хорошо.
– А теперь повесь трубку.