1. Тот, кто пытается нарисовать свастику на заборе перед больницей, но вечно загибает хвостики не в ту сторону.
2. Те, кто производят заменитель мяса марки «Корн». Хватит себя обманывать. Вообще ни хрена не похоже.
3. Сандра Хаггинс.
Приснился очередной кошмар – на этот раз про ребенка. Как будто я в саду, в центре сада – глубокая яма, и ребенок на самом дне, голенький, брыкается и орет. Я карабкаюсь вниз по стене, а когда спускаюсь, его там нет, но плач все равно слышен. Я задираю голову и вижу на краю ямы женщину со свертком в руках. Выбраться из ямы я не могу. И круг света надо мной становится все меньше и меньше. Закричать я тоже не могу, рот не открывается. Какого чертова хрена все это означает?!
Джим и Элейн с утра пораньше уехали в больницу, у Джима плановый осмотр, а меня оставили одну, так что я накормила Дзынь, в ду́ше во весь голос подпевала Ники Минаж и офигительно подрочила. За неимением ни одного приличного члена в зоне видимости сейчас это лучшее, что происходит в моей половой жизни. На горизонте маячат три смутных варианта: мусорщик, отдаленно напоминающий Райана Рейнольдса, блондин из химчистки в носках с Железным Человеком и тип, которого Элейн называет Элементом: сидит на военном мемориале в обоссанных трениках, глушит «Даймонд Уайт»[20] и рассказывает прохожим, как Фрэнк Синатра украл у него медали.
Ну а пока – добро пожаловать в дивный мир мастурбации. Насколько же лучше, когда стариков нет дома. Вот попробуйте нормально себя удовлетворить на тихом режиме, когда стена толщиной примерно в один крекер, а свекровь в соседней комнате распевается под «Все, что ярко и светло»[21]. Тошнить меня вроде бы перестало, но зато другие симптомы беременности полезли наружу как сумасшедшие. Один из них – озабоченность. Другой – перепады настроения. Ну да, я понимаю, я психопатка и перепады настроения – это для меня норма, но сейчас меня кидает из стороны в сторону гораздо чаще, я ну прямо Квазимодо на веревке колокола.
Каждый божий день обязательно начинается с Ярости (например, из-за телеигр), потом меня выносит в Печаль (например, из-за женщины в телевизоре, у которой ребенок родился без глаз), потом накатывает Чувство Вины (например, из-за того, что я наорала на старика, который переходил дорогу, или приснился тревожный сон про Эй Джея), потом я вдруг становлюсь Безумно Счастливой (например, потому что вышла в сад или смотрю документальный фильм вместе с Дзынь и Джимом). Бывает, весь цикл прокручивается минут за двадцать.
Изголодавшись по вредной еде, я прогулялась до минимаркета, а потом вместе с Дзынь поехала к Дому с колодцем.
Уединенный бывший рыбацкий коттедж, построенный в начале восемнадцатого века и спустя несколько десятилетий напрочь сгоревший, теперь может похвастать новой соломенной крышей, свежевыбеленными стенами и гравийной тропинкой, которая, петляя среди деревьев, ведет к голубой входной двери с латунным кольцом в виде веревочного узла. За задней садовой калиткой начинается внутренний дворик – самое солнечное место, с двумя стульями и столом со стеклянной столешницей. Стены дома – из толстого гранита, потолки низкие и неровные. Полы на первом этаже – стертая за долгие годы плитка, на втором – паркет, а еще в гостиной есть большая каминная ниша с печкой-буржуйкой и корзиной дров. Тут что хочешь можно сжечь.
Будь моя воля, я бы сожгла всю мебель, которой Элейн обставила дом, – сожгла, а пепел запустила бы в космос. Сюда, наверное, приходит мастурбировать Кэт Кидстон[22]. Тут везде ситец в цветочек, абсолютно новый, но ситец. А меня от ситца корежит.
Джим купил Дом с колодцем три года назад. До этого объект не могли продать больше года: все понимали, какую сумму придется вбухать в его восстановление, да еще эта дыра по центру. Из-за дыры его и прозвали Домом с колодцем: в кухонном полу находится отверстие аутентичного средневекового колодца, который, по сути, вообще ни для чего не нужен. Это просто глубокая яма. Но яма зарегистрированная, так что засыпать ее Джим не может. Сверху она накрыта увесистым квадратом оргстекла, прикрученным в четырех углах. Если бы не этот квадрат, то каждый, входя в дом с черного хода, успевал бы сделать три шага и тут же летел бы кубарем в яму. Джим провел в колодец освещение и установил лампочки на полпути вниз, чтобы, стоя у края колодца, можно было любоваться бездной у себя под ногами. Мне нравится стоять и подолгу смотреть туда. Ясное дело, бездна в ответ подолгу смотрит на меня.
Часть ремонтных работ в доме Крейг проводил сам. Как-то на выходных он укладывал бетонные плиты во внутреннем дворике, и мы с Дзынь тоже с ним поехали. Я сидела на деревянном ящике для цветов и смотрела, как он работает.
– Не могу на тебя наглядеться, – сказала я. – Люблю наблюдать за твоими мышцами, когда ты поднимаешь тяжелые камни.
Он то и дело подходил, чтобы меня поцеловать. Мы бесконечно касались друг друга руками, не могли удержаться. Он нежно опрокинул меня на мягкую землю будущей клумбы и сунул руку мне под юбку. Его пальцы отодвинули ткань трусов и скользнули внутрь меня. Я кончила, глядя высоко в небо, обхватив стопами его шею и чувствуя, как ноздри наполняет аромат жимолости. В то лето я была влюблена. Пожалуй, я не осознавала, что это любовь, пока Лана Раунтри у меня ее не отняла.
Я сегодня чуть ли не час просто сидела в саду: играла с Дзынь и набивала живот всем, что Элейн не позволяет мне есть дома: чипсами, хлебом, шоколадом «Дэйри Милк», расплавленным шоколадом «Дэйри Милк» на горячих вафлях со взбитыми сливками из баллончика и четырьмя большими ложками мороженого с соленой карамелью. А потом еще немного хлеба, еще немного шоколада «Дэйри Милк», намазанного на тост. Ни она, ни Джим в Дом с колодцем не приезжают: Джим – потому что у него прихватывает сердце, когда он поднимается в гору, – так что я здесь предоставлена сама себе. Это стало моим убежищем.
Я полила ящики-клумбы – под жарким солнцем чайные розы так и благоухают! Покосила лужайку, а потом мы с Дзынь лежали на теплой земле на могиле Эй Джея, любовались бабочками на ветвях буддлеи и слушали отдаленные крики чаек. Лежа на теплой и мягкой почве, я испытала непривычное ощущение покоя. Не знаю, в чем было дело: в полуденном зное, или в том, как ласково дул с моря ветер, или же меня согревала мысль о гниющих в нескольких футах подо мной кусках моего бывшего возлюбленного, – но мне было очень хорошо и спокойно.
Вот она – благодать.
Может, больше ничего и не надо? Может, я уже могу обходиться без темных переулков, преследований, просиживания часами в ожидании какого-нибудь типа, о котором прочитала в полицейских новостях. Например, насильников на синем автофургоне. Или Гевина Уайта. Или Дерека Скадда, педофила, которого я придушила подушкой у него в гостиной, что привело меня в такой экстаз, что трусы можно было выжимать. Может, теперь я посвящу жизнь не этому, а кампании #MeToo.
Но вряд ли.
Я пошла на кухню и открыла ящик со столовыми приборами. Достала оттуда хлебный нож и ножичек поменьше – фруктовый. И тут же отложила их в сторону: под ложками и лопатками лежал еще один, двенадцатидюймовый разделочный тесак с заклепками на рукояти.
Не надо.
– Только Хаггинс, – сказала я, прижав лезвие к щеке. – Только чтобы убедиться, что он в рабочем состоянии.
Нет.
– Все будет нормально. Меня не поймают.
Конечно, поймают. Она живет в общежитии для отпущенных на поруки. В таких местах круглосуточная охрана и везде камеры видеонаблюдения. Подумай своими мозгами, а не моими.
Тут у меня случилось что-то вроде панической атаки: стало трудно дышать и снова подкатила к горлу тошнота. Перед глазами все поплыло – пришлось подтянуть к себе стул и сесть. Я вернула разделочный нож в ящик, и он тут же затерялся среди других приборов.
– Ты не хочешь, чтобы я убивала, да? – спросила я. – И поэтому делаешь мне вот так?
Мамочка, это опасно. А то, что опасно для тебя, опасно и для меня.
По дороге обратно в город я увидела ту самую женщину-следователя, инспектора Жерико. Она сидела на скамейке, обращенной к морю. Сидела в плотно застегнутом дождевике цвета хаки, с собранными перламутровой заколкой волосами и с коричневой кожаной сумкой на коленях, и ничего особенного не делала – просто смотрела вдаль, на морской простор. Подошвы ботинок были плотно прижаты друг к другу, а глаза не мигали, несмотря на ветер.
Она меня заметила, и глупо было делать вид, будто я ее не вижу.
– Приятная встреча, – сказала я.
– Здравствуйте, Рианнон, – проговорила она, медленно поворачиваясь, как будто прерывая приятное сновидение.
– Простите, надеюсь, я вас не разбудила?
– Нет, я как раз вас ждала.
Она расстегнула сумку и достала небольшой блокнот и ручку.
– У меня появились еще кое-какие вопросы о Крейге. Где вам будет удобнее поговорить?
– Только не в доме, – сказала я. – Для Элейн все это слишком тяжело. Можно пойти в «Бей Байтс». – Я кивнула в сторону кафе.
Мы заказали капучино (для нее) и горячий шоколад со сливками и дополнительной посыпкой (для меня), и, пока пили это, она задала мне все мыслимые и немыслимые вопросы о Крейге, которые не успела прояснить раньше: о его друзьях, о людях, с которыми он работал в каменоломне, о людях, с которыми он в последнее время занимался строительством и ремонтом. И о моем отце.
– Крейг и Томми очень близко общались.
Вроде бы эта фраза не предполагала ответа, но я все-таки ответила:
– Да, они дружили. Папа к нему очень хорошо относился.
– И они вместе работали, – сказав это, Жерико поднесла карандаш к губам, но грызть не стала.
– Какое-то время, да. Когда папа заболел, Крейг подхватил его строительную работу.
– С друзьями вашего отца он наверняка тоже был хорошо знаком, да?
– Что вы имеете в виду?
Жерико позволила вопросу повиснуть в теплом воздухе кафе. Я прекрасно знала, что она имеет в виду, – и она знала, что я знаю.
– Если вы спрашиваете, не занимался ли Крейг самосудом, как мой отец, то нет, не занимался.
– Но ведь у Томми и Крейга могли быть общие знакомые? Возможно, однажды вечером после работы Томми познакомил Крейга с кем-то из своих бывших напарников?
– Не знаю.
Я шумно втянула обжигающе-горячий шоколад и как сумела изобразила на лице смирение.
– Наверное, вам лучше спросить об этом Крейга.
– Мы уже спросили.
– И что он сказал?
– Почти ничего. С кем он был в последнее время особенно близок?
– Его самые старые друзья – это Эдди, Гари и Найджел. С Эдди он учился в школе, а с Гари и Найджелом познакомился в техникуме.
– У вас с ними хорошие отношения?
– Я их терплю, скажем так. По-моему, у них на всех один мозг. Не знаю, кто из парней им в данный момент пользуется.
Она не улыбнулась.
– А что?
Женщина на кухне, которая без умолку тарахтела про свадьбу сына и соскребала в ведро для пищевых отходов остатки еды с бесконечного количества тарелок, начинала меня серьезно выбешивать.
– Почему вы не рассказали нам, что за несколько дней до отъезда Крейга в Голландию вы с ним обручились?
– Я не знала, что это важно.
– Недавно вы продали дом своих родителей.
– Да.
– Очевидно, после свадьбы половина вашей доли, составляющей более трехсот тысяч, досталась бы Крейгу?
– Видимо, да.
Она заглянула в свои записи.
– Вторая доля – половина от того, что вы выручили на продаже дома, – перешла к вашей сестре, которая живет… в Сиэтле? Серен Гибсон?
– Она скоро переезжает в Вермонт, но вообще – да. После расходов на юриста и прочего деньги за дом разделились между нами поровну. А какое отношение это имеет к Крейгу?
– Вас нисколько не смущает тот факт, что он сделал вам предложение буквально за несколько дней до того, как его арестовали за убийство нескольких лиц?
– Я всегда вижу в людях только хорошее, – сказала я. Не представляю, как мне удалось сохранить при этом серьезный вид. – Крейг сделал мне предложение не из-за денег. Он не такой человек. Честное слово.
Она откинулась на спинку стула, помешала кофе.
– Вы его любите. Это прямо вот тут написано, – сказала она и указала двумя пальцами на меня. – Вы ради него на все готовы.
– Вы это к чему?
– Рианнон, вам же не нужно объяснять, что содействие и подстрекательство к преступлению – это почти так же серьезно, как и само преступление?
– Нет, объяснять не нужно. Но ко мне это все равно не имеет отношения. Я абсолютно ни о чем не догадывалась. Я даже не знала, что Крейг спит с моей коллегой, не говоря уже о его охоте на мужчин на сайтах знакомств… и вообще ни о чем, что вы мне о нем рассказали. Если вам нужно разузнать что-нибудь о Крейге, лучше поговорите с Ланой Раунтри. Я уже рассказала вам все, что знала.
– Рианнон, ваш отец Томми был осужден за убийство, за убийство насильников, и он был связан с такими же людьми, которые занимались отловом – кого бы вы думали? – насильников. И вот двое мужчин и одна женщина хладнокровно убиты, по крайней мере один из них – насильник, и все три тела с ног до головы покрыты ДНК вашего жениха. По-моему, разговаривать мне следует все-таки именно с вами, вам так не кажется?
После ужина мы с Джимом и Элейн сидели в гостиной и не смотрели «Британия ищет таланты»: Джим придвинул к себе журнальный столик и сажал семена в поддон для рассады, Элейн занималась Вышивкой Добра для ЖМОБЕТ. А я хлестала «Гевискон» – спасибо сегодняшнему допросу Жерико. Загуглила Патрика Эдварда Фентона.
Лучше бы не гуглила.
Внешность у него оказалась примечательная: прическа Лиама Галлахера, пивной живот, рукава из татуировок и тоннели в ушах. Ноздри тоже ненормально огромные: думаю, можно было бы в обе спрятать по толстому маркеру, и он бы даже не почувствовал. На одной фотографии тоннели были вынуты и уши выглядели так, будто они плавятся и стекают вниз.
Впрочем, что-то я отвлеклась. Первой мне попалась статья о том, как этот свиноносый упырь выложил в сеть тысячи порнофотографий с детьми. Шестьдесят пять тысяч, если точнее.
50-летний Фентон был арестован после обыска, проведенного полицией в его доме в Уинтерборне (графство Глостершир), в ходе которого у него изъяли два ноутбука и телефон.
Изжога снова проснулась и принялась за свое.
В ходе экспертизы было установлено, что на изъятых электронных устройствах содержалось свыше 65 000 непристойных изображений детей в возрасте от двух до двенадцати лет, в том числе 966 снимков категории А (за которые предполагается самое серьезное наказание), 6722 – категории B, остальные – категории C.
Фентон признал себя виновным по всем пунктам обвинения. Согласно заявлению его адвоката, после ареста Фентон прошел исправительный курс в бристольском отделении клиники «С Чистого Листа», специализирующейся на лечении преступников, совершавших противоправные действия сексуального характера, и искренне раскаивается в содеянном. Бристольский королевский суд приговорил его к заключению условно.
Обвинителем по делу выступала Хитер Уэрримен – моя дева в беде.
Но это не единственная статья о Фентоне, которая мне попалась. Этой истории было уже десять лет. А я нашла три более свежие. То есть он тогда не так уж и искренне раскаивался в содеянном.
За нападение на ребенка в Маннамиде, Плимут, ему дали год. А в прошлом году застукали мастурбирующим в детском уголке библиотеки в Майнхеде и обвинили в непристойном поведении в общественном месте. Но по-настоящему меня чуть не вывернуло наизнанку от другого, самого недавнего случая.
В его дом в городе Уэстон-сьюпер-Мэр была вызвана служба по борьбе с жестоким обращением с животными. Кто-то из соседей заявил, что из дома доносятся отчаянные вопли животных. Прибывшие на место инспекторы обнаружили в доме кошек – измученных и истощенных. В грязных аквариумах лежали мертвые змеи. Больные кролики сидели в собственном дерьме. А собака, судя по фотографии, похожая на Дзынь, была заперта в ванной и оставлена там умирать с голоду.
Следы когтей на обоях. Обглоданные плинтуса. Медленная, мучительная смерть.
Это была последняя капля. За такое – только убивать.
Мамочка, успокойся. Мне вредно, когда ты вырабатываешь столько кислоты.
Я от души глотнула «Гевискона».
То есть Патрик Эдвард Фентон по-прежнему находится на воле, отбывая срок условно, получая «лечение» за свои наклонности и шныряя по улицам мимо детских площадок, где играют малыши. И читательский билет у него наверняка не отняли. Ну хорошо, ему запретили впредь держать домашних животных, но кто за этим следит? И что ему будет, если он все-таки опять кого-нибудь заведет? Штраф? Общественные работы?
Почему он разгуливает на свободе? Если при таком «психическом отклонении» полагается соблюдать его право на свободу, то при моем «психическом отклонении» я имею право на то, чтобы его убить.
Даже не думай.
– То есть, по-твоему, будет лучше, если этот тип будет жить припеваючи и ждать, пока ты родишься?
Я наклонила экран ноутбука и направила его себе на живот.
– Посмотри на него. Посмотри, что он сделал с несчастными животными. Боже, я бы отдала весь мир и еще несколько планет в придачу, чтобы посмотреть, как он будет страдать. А ты считаешь, он заслуживает разгуливать по свету, как вольная птица?
Технически, будь он птицей, он бы не разгуливал, а летал.
– Ага, и я бы целилась в него из ружья!
Мамочка, мне страшно. Ты попадешь в беду.
– Не попаду. Торки – это совсем недалеко, совсем немножко проехать вдоль побережья.
Сейчас неподходящий момент. Тебя поймают. Выброси это из головы.
– Я могла бы пойти в ту кебабную, проследить за ним, притвориться, будто хочу с ним поболтать, накачать его трамадолом Элейн…
НЕ СМЕЙ!
Плод-Фюрер опять качает права. Придется какое-то время мириться с существованием старины Патрика.