Мелодия скучала. По обыкновению, она бродила по крышам, потому что не любила подолгу находиться среди людей. Их внимание утомляло, а общение с ними утомляло вдвойне. Легко шагая по пологим кровлям, с высоты Мелодия наблюдала за течением жизни большого города. Так она проводила бо́льшую часть свободного времени – без особого любопытства глядя на происходящее у нее под ногами.

Мелодия планировала навестить мать, но сегодня была совсем не в настроении для визита.

За двадцать четыре года жизни она так и не нашла с матерью общего языка. Или это мать не нашла общего языка с ней? В любом случае Мелодию это не беспокоило. Однако ее раздражали печаль в маминых глазах и разочарование, граничащее с жалостью. Кому были адресованы эти чувства – дочери или самой себе?

«Несчастная женщина, – думала Мелодия, – обреченная навеки оставаться в тени своих божественных родственников. Ее имени никто не вспомнит».

Имя же Мелодии никогда не забудут.

Так случалось постоянно. Боги предпочитали людей замкнутых и робких, не обремененных знакомствами и связями. Отщепенцев, убежденных, что встреча с высшим существом придаст их жизни священный смысл.

Мать Мелодии была именно такой – нелюдимой и неуверенной в себе. Однако она, хоть и казалась невзрачной на первый взгляд, обладала редкой для человека утонченной красотой, а это боги особенно ценили. И, что самое главное, она была способна произвести на свет полубожество.

На ее долю выпала сложная, но почетная миссия. А вместе с ней одиночество еще более мучительное, чем прежде. Потому что ни дочери, ни отцу ребенка она оказалась не нужна.

Мелодия не испытывала к матери сочувствия. Жалость – может быть, но не настолько, чтобы жертвовать ради нее временем, когда на это совсем нет настроения.

С отцом все было иначе. Хотя Мелодия также не стремилась его понять и не жаждала быть понятой им, ей очень хотелось его признания. Поэтому поймать преступника, опасного для обеих сторон, стало для нее приоритетной задачей.

Не то чтобы Мелодия могла изловить его собственноручно. Она на это и не рассчитывала, ведь ей была уготована иная роль, не менее важная и ответственная. Мелодия давно знала, что должна сделать и когда. Она не раз прогоняла в голове возможные сценарии, внимательно следила за развитием событий и контролировала, чтобы ничто не вмешалось в ее планы. Чтобы в тот самый момент, который она так предвкушала, не случилось осечки. Ей необходимо было исполнить свою роль безупречно. Тогда отец непременно ее заметит.

Он обещал Мелодии новую работу, если она хорошо справится. Возможно, они даже будут работать вместе? Впрочем, о таком она не решалась и мечтать.

Конечно, были и другие варианты, хоть и не столь привлекательные. Воронок, например, когда-то решила стать посредницей между богами и людьми и вот уже многие годы не покидала своего поста. Однако Мелодии претило бездействие. Ей нравилась эта, человеческая сторона, но куда больше хотелось быть не гласом богов, а их карающей дланью. Благо доставшиеся от отца силы этому способствовали. Палач Господень – почетная должность, но, чтобы ее заслужить, навыков убийцы недостаточно. Безоговорочная преданность Неземному Царству – вот что Мелодия собиралась доказать, выполнив свое задание.

От предвкушения она заулыбалась. Скоро, уже совсем скоро! Ноги так и пускались в пляс.

В один шаг Мелодия перемахнула на соседнюю крышу. Остановилась, глядя вниз, на шумную толпу молодых ребят. И вдруг вспомнила об Ависе и их первой встрече. О том, каким он был шесть лет назад, когда проходил практику в Министерстве.

Уже тогда Мелодия внимательно к нему присматривалась. Она живо воспроизвела в памяти враждебное выражение, мелькнувшее на его лице в ответ на ее изучающий взгляд. Всего миг, прежде чем он овладел собой и вежливо кивнул, но Мелодия никак не могла этого забыть. Никогда еще к ней не проявляли такой неприязни. Она и не догадывалась, что в будущем эта неприязнь станет лишь откровеннее.

Воронок как-то сказала, что в своеобразной любви Мелодии к Авису есть что-то мазохистское. Ну кто в здравом уме продолжал бы делать попытки подружиться с человеком, который прямо выказал свое нежелание сближаться?

– Просто он не относится ко мне как к особенной, – объяснила Мелодия. – Это подкупает.

Воронок задумалась ненадолго и затем сказала:

– Не могу не согласиться.

«Неужели он действительно не простит меня?»

Группа молодых ребят пропала из виду, но их громкие голоса продолжали доноситься откуда-то издалека. Мелодия отрешенно стояла на коньке пологой крыши. В сердце зарождалось непривычное, почти незнакомое чувство. Почему вдруг оно окутало душу холодом, сделало сердце таким тяжелым? Мелодия не понимала. Она давным-давно приняла решение и не станет его менять. Она с самого начала знала, чем все закончится. Чем все должно закончиться. Почему же теперь ее терзали сомнения? Дурацкая черта, доставшаяся ей от матери.

Мелодия тряхнула головой и продолжила прогулку по крышам. Она не будет думать об этом. Не будет, чтобы в нужный момент ее рука не дрогнула.

Она выполнит предназначение, чего бы это ни стоило.

* * *

В отделе только и говорили, что о грядущей операции. Каждый полицейский ощущал сопричастность, пусть и косвенную, к такому масштабному мероприятию и жаждал узнать любые подробности. Когда еще полиции доведется преследовать не просто чудотворца, а, возможно, самого полубога?

Точная дата операции никому не была известна, однако все сходились во мнении, что ожидать ее стоит со дня на день. У Яны имелся ряд предположений на этот счет, и она очень хотела бы поделиться с коллегами своими соображениями, но не могла – иначе раскрыла бы чужой секрет. Сплетница внутри нее изнывала. Яна, хоть краем уха и вслушивалась в разговоры, старалась держаться от них подальше. И была, как никогда, рада, что с работы получилось уйти раньше на пару часов: вся эта суматоха ее выматывала.

Макс предложил встретиться вечером, но сам еще не освободился. Поэтому Яна переоделась в гражданское и поехала на одну из центральных торговых улиц – поглазеть на витрины и, может, купить себе что-нибудь симпатичное, но недорогое.

Даже поздним вечером в центре кипела жизнь: слышались гомон голосов, песни уличных музыкантов и шум машин, мерцали вывески, пестрели цветы на балконах и клумбах, блестела вода в фонтанах. Легкий ветерок принес откуда-то запах кофе. На сердце сразу стало спокойнее. «Да, – подумала Яна, – таким и должно быть лето – ярким, беззаботным. Счастливым». Однако гложущее предчувствие беды не давало расслабиться полностью.

Яна дотронулась до светящегося кулона, подаренного ей Тото, и улыбнулась. Тревоги так или иначе всегда будут в ее жизни. Стоит ли так уж на них зацикливаться?

Мимо прошла большая группа туристов, оттеснив Яну ближе к витринам. Заприметив за одним из стекол симпатичное платье, она остановилась и некоторое время топталась на месте, переводя взгляд то на ценник, то на вывеску магазина, то на ничего не выражающее лицо манекена. Наконец Яна вздохнула. Нет, такое платье она не может себе позволить. К тому же идти в нем ей все равно некуда.

Яна сделала шаг назад и вдруг замерла. Почему так тихо?

Она обернулась: улица была пуста.

Уже в следующий миг Яна осознала, что совсем не узнает ее: другие витрины, другие вывески, даже брусчатка под ногами была другой. Голова закружилась. Яна отступила, уперлась спиной в холодное стекло. Казалось, стоит потерять опору, как ее утянет в бесконечность убегающей вдаль безлюдной улицы.

Яна нащупала на груди кулон и опустила глаза: он по-прежнему источал теплое сияние. Она сжала пальцы, хватаясь за него, как за единственную вещь, остающуюся настоящей и реальной.

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Голос раздавался сразу отовсюду. Вездесущий, пронизывающий, полностью заменивший собой тишину, он вызывал не страх, а нечто большее. Яна не слышала собственных мыслей, не чувствовала собственного тела. Не знала, продолжает ли дышать. Все, что она могла, – внимать голосу.

– Ответь на мой вопрос. Ответишь честно, и я тебя не трону. Откуда у тебя эта вещь?

Она зажмурилась в попытке не то защититься, не то спрятаться. Сильнее стиснула в пальцах кулон, ставший вдруг горячим. Воздух вокруг сгустился, потяжелел и буквально вдавил Яну в витрину.

– Отвечай.

Голос оставался спокойным, но сказать что-либо наперекор было бы равноценно самоубийству.

– Отвечай.

Яна с ужасающей ясностью поняла, с кем столкнулась. Из горла против ее воли вырвался невнятный звук, и она зажала рот рукой, выпустив кулон. Тот засиял ярко, точно маленький фонарик. Давление, теснившее ее к витрине, усилилось. Нет, она не проговорится. Только не ему.

– Я так или иначе вытяну из тебя ответ.

Рука слабела. Яне все труднее становилось сопротивляться. Она до крови прикусила язык, но это не помогло.

– Ла… «Лавочка причуд».

Давление спало. Яна пошатнулась, но устояла на ногах. Сердце колотилось у самого горла.

– «Лавочка причуд», – протянул голос, будто бы пробовал эти слова на вкус. – Занятно.

Яна похолодела. Он искал Тото. И теперь он точно ее найдет. Яне ни за что нельзя было отвечать. Но сколько бы ни противился ее разум, тело выполнило беззвучный приказ.

– Сейчас я отпущу тебя. Ты пойдешь домой и не вспомнишь о нашей встрече. С тобой ничего не произошло. Повтори.

– Со мной ничего не произошло.

Вспышка.

Яна часто заморгала. Она стояла у витрины с симпатичным платьем. Кажется, она думала о том, что такая дорогая вещь ей не нужна. Но что было потом?..

Тело налилось усталостью, голова побаливала. На языке почему-то чувствовался вкус крови. Яна решила, что перегрелась: от земли шел жар, было душно, ветер совсем стих.

Бросив последний взгляд на платье, она пошла к метро. Скорее бы вернуться домой и лечь спать. Право, ну и дурацкая же была затея – провести вечер в городе.

Уже спускаясь по ступеням на станцию, Яна заметила, что кулон перестал светиться. Но не придала этому значения.

* * *

Сатурн полностью пришел в себя только к вечеру. Вчерашняя буря знатно его потрепала: эфирное тело, непривычное к таким всплескам энергии, дрожало и беспрестанно переходило из одного состояния в другое, точно вода, то превращающаяся в лед, то вскипающая в следующую же секунду. Мысли мешались в бессвязную кашу из образов и смыслов. Будто бы он слишком много выпил. К утру в голове прояснилось, однако тело осталось тонкой дымкой разреженной материи, дрейфующей в воздухе подобно облаку пыли.

Когда Сатурн наконец смог принять телесную форму, он первым делом включил Венерин ноутбук. Новости сбивали с толку и не хуже бури вызывали головокружение. Сатурн долго всматривался в фоторобот, снова и снова читал предупреждение от полиции и безуспешно пытался доказать самому себе, что все это нелепая ошибка.

Он глядел на портрет Тодориса. Человека, которого считал близким другом. И который, судя по всему, человеком не был вовсе.

Это объясняло, почему Тодорис скрывал свое происхождение и откуда у него был незарегистрированный артефакт. Объясняло и его обширные знания, величественность и почти гипнотическое влияние на людей. И все же Сатурн не был до конца уверен, что на самом деле встретил полубога.

Ему доводилось видеть вживую Мелодию. Одного взгляда было достаточно, чтобы распознать в ней полубожество. А за несколько месяцев общения с Тодорисом он не заметил в нем ничего божественного.

Принявшись искать ответ в Сети, Сатурн выяснил, что некоторые полубоги умеют подавлять свою ауру и сдерживать энергию своей души, маскируясь под обычных людей. Чтобы освоить такой навык, полубогу, как правило, требовалось прожить по меньшей мере сотню лет. А если Тодорис действительно был настолько стар, значит, и артефакт мог сотворить сам?

Артефакты были изобретением полубогов, которые не делились секретом их создания даже друг с другом. Неизвестно, что послужило причиной подобной традиции, однако она превращала процесс изготовления артефакта в испытание, и прошедшие его удостаивались особого почета. Новые вум-исчезновения ясно давали понять, что Тодорис был не только опытен, но и искусен.

Каждый артефакт – и об этом Сатурн когда-то слышал – создавался из эфира полубога и заключал в себе божественную силу. А еще обладал спусковым механизмом, приводящим эту силу в действие.

Сатурн читал до тех пор, пока в глазах его не поплыли цветные круги. Он хотел бы читать до изнеможения и уснуть, но, став призраком, больше не мог спать. А усталость была – мучительная, невыносимая, но совершенно другая.

Его одурачили. Все было ложью.

Или не все?

Сатурн вспомнил лето, проведенное в компании Тодориса. Как Тодорис относился к нему на самом деле, кем считал? Всего лишь инструментом? Частью своего замысловатого плана? Сатурн заплакал бы, если бы мог. Ведь он до последнего верил в искренность Тодориса и его обещание вернуться. Что ж, вот он и вернулся.

Сердце вдруг наполнила тоска. Сатурн не испытывал ее прежде, но это холодное тянущее чувство не могло быть ничем иным. Вот бы увидеть Венеру. Или Марса. Или маму…

Как бы Сатурн ни был зол на Тодориса, еще больше он злился на себя. Не будь он таким упрямым, может, исчезновения бы уже прекратились. Полиция раньше узнала бы о дипломате и вышла на след Тодориса. И Венера бы не была сейчас на той стороне. Да и жива ли она вообще?

Сатурн ругал себя за то, что ничего не сделал, когда такая возможность еще была. Теперь же он абсолютно бесполезен.

Ему оставалось только терпеливо ждать развязки.