«Господи, пожалуйста, можно сегодня больше никуда не поеду?» Заканчивалась суточная смена. Я сидела на диване в холле. Старшего врача, с которым мы работали, сняли с линии в 07:00, ему полагалось два часа отдыха, далее – рабочий день. Я осталась одна. Из 1-й инфекционной мы вернулись ближе к рассвету. Сил не было. Я сидела и понимала, что вызова не избежать: слишком мало бригад на подстанции. «Хорошо, Господи. Ну можно хотя бы первый этаж? И вызов такой, чтобы ничего экстренного, а просто поговорить». Внутри забрезжил положительный ответ, нежная ирония и добрая вневременная улыбка.

– Кря-кря, – сказал свое слово навигатор.

– Так, что у нас там? – всмотревшись в экран, я не сразу поверила своим глазам. – Скорлупкина! Я считаю, это «бинго». – Сонные коллеги засмеялись. Постоянная клиентка имела психиатрический диагноз и вызывала скорую каждый день. Не со всеми лекарями пенсионерка Анна Ивановна находила общий язык и часто выводила бригады на конфликт. Очевидно, что лишенному любви и внимания человеку нужно было общение, которое ей давали редко. В общем, вызов был однозначно про «поговорить». Но главное – другое. Квартира больной со стертым от постоянного посещения порогом находилась… на первом этаже.

Улыбчивый водитель с густой бородой вызвался донести до двери ящик и кардиограф. Возражения не принял. «Спасибо Тебе, Господи. Ты даже это предусмотрел. Главное теперь – Тебя не подвести». Эту больную я знала давно и понимала, что поругаться с ней легко, а вот помочь – непросто из-за ее частой агрессии на нашего брата.

– Здравствуйте, Анна Ивановна. Давно у вас не была. Как Джой поживает? – В дверях вился брутальный сиамский кот. Я скинула кеды и прошла. В дальнем углу комнаты боком стояла огромная картина Христа в терновом венце. Не икона, именно полотно христианской живописи, где Господь был изображен не портретно, а в полный рост на небольшом отдалении. Я поставила ящик на пол и набрала воздуха в грудь. «Дай мне сил, Господи. Поехали».

– Что случилось, рассказывайте. И давайте сразу пленочку снимем. Все, как обычно, вы наши правила знаете.

– Вот тут жгет все и выворачивает. Раздирает просто, понимаете? Нестерпимая боль, – женщина показывала на левую половину грудной клетки. Это был стандартный набор жалоб Скорлупкиной на протяжении нескольких лет. За это время ее успели проверить на все, что возможно и невозможно, и не найти ничего, кроме банального остеохондроза. И то не всегда в обострении. Даже грыж между позвонками не наблюдалось.

– Боль ваша привычная или какая-то новая?

– Моя, – буркнула женщина и опустила глаза в пол.

– Как у апостола Павла, «жало в плоть»[115], помните?

– Помню, – снова без особой дружественности выпалила больная, – сатурацию померяйте.

Я еще раз вздохнула. Неприятно на вызове получать приказы от больных и тем более выполнять их. Но человек был глубоко духовно болен, и, чтобы ей помочь, требовалось войти в зону доверия.

– Анна Ивановна, кардиограмма спокойная. Сатурация 99, давление 130/80, ваше. Сахар посмотрим? – Не поднимая глаз, бедолага кивнула и протянула руку. Мне показалось, будто она испытывает чувство стыда. И, если я не ошибалась, это было хорошим знаком.

– 6,8. Замечательно. Сегодня еще не кушали? – Горизонтальные движения головой.

– Что-то еще беспокоит вас, солнце мое? Тревожность?

– Голова кружится немного.

– Так, – я снова набрала в грудь воздуха и продолжила, – присядьте, пожалуйста.

Неврологический осмотр, что и требовалось доказать, отклонений не нашел. Соматически больная была вполне стабильна и в экстренной медицинской помощи не нуждалась. Но, похоже, Бог послал меня сюда не за этим.

– Зайка моя. Я понимаю, что вам больно и эти ощущения вас уже давно вымотали. Могу предложить вам обезболивание и поддержку. Чем могу, как говорится.

– Кеторол?

– Да, вы же знаете.

– Ну, сделайте… А что вы имеете в виду под поддержкой?

– Размышления по поводу вашего состояния и возможные пути выхода из него. Если вам интересно.

– Давайте. Я помню, в прошлый раз мне было легче после разговора с вами. Только я совершенно не запомнила, о чем мы говорили.

Я вздохнула в четвертый раз и нашла себя на мысли, что также не помню, о чем мы говорили. Иногда общение хорошо в моменте и важен не столько его смысл, сколько настроение. Если ей тогда стало легче, значит, коммуникация была продуктивной. Игла вошла в исколотую ягодицу под углом 90 градусов и впрыснула лекарство в мышцу. И все же это было совсем не то, что ей нужно.

– Говорите, Юля, я вас внимательно слушаю.

– Знаете, всегда, когда к вам прихожу, любуюсь этой картиной.

– Вы про Христа?

– Да. В терновом венце. Если вы читали Евангелие, то помните, что колючие ветви были возложены на голову нашему Спасителю римскими воинами во время Его поругания.

– Помню. Но какое отношение это имеет к моей проблеме? Понимаете, я несчастна абсолютно. Меня никто не понимает, никто не жалеет, никто не верит мне. Все отвернулись от меня. А ваша служба вообще меня ненавидит.

– Он тоже был тогда брошен, унижен и гоним всеми. Как вы. Разница лишь в одном. – Женщина подняла глаза. В них бушевало море отчаяния, но теплился микроскопический островок надежды. Мокрый и потрепанный волнами. – Он не был несчастен. Он знал, что, пройдя через весь этот в прямом смысле ад, дарует миру спасение от смерти и прочего зла.

– Я не понимаю… – море отчаяния расплескалось из глаз быстро стекающими капельками.

Я вздохнула в пятый раз. Кроме картины в комнате было много икон святых. На полках пылилась преимущество духовная литература. Лучше не быть христианином вообще, нежели быть им формально. Впрочем, не мне судить.

– Бог есть любовь. С этим даже некоторые атеисты соглашаются. А мы с вами это точно знаем. Потому что Он, будучи Сам Личностью, определил Личность ацинусом, структурной единицей общества. И так сильно, хоть и не взаимно, возлюбил это самое общество, что Сам стал человеком и абсолютно осознанно и добровольно пошел на крест. Чтобы нас спасти. Спасти от нашей гордыни и эгоцентризма. От нашего заблуждения, что «мир должен крутиться вокруг меня». Как он это сделал? Показал нам пример. Смелости, жертвенности, доверия Богу и, как следствие, – счастья в любых обстоятельствах. Да, с болью, да, со скорбью. Но счастья в осознании любви. И передаче нам этой любви через свою смерть и, конечно, воскресение. Настоящей любви, а не того, что на самом деле является привязанностью и зависимостью.

Тишина звенела в комнате. Круглые капли текли по лицу больной.

– Спасибо, Юля. Вы все сказали. Вы сейчас все объяснили. Я бы тоже хотела быть причастной к этой любви. Но не могу.

– Конечно, можете, Анна Ивановна. Начните с простых вещей. У каждого свой путь и крест свой. Я хорошо об этом знаю.

– Получается, у меня все это – психосоматика[116]? А на самом деле проблема в душе, так ведь?

Бинго! Второе за час! Как жаль, что неэтично было включить диктофон и записать это признание, чтобы послушали коллеги. Психосоматика!

– Да, солнце мое. Вы совершенно правы. Спасибо большое за ваше смирение. Не отчаивайтесь, пожалуйста. Уцепитесь за тот факт, что Господь любит вас. А любит Он гораздо теплее, чем люди. Но мы будем стремиться за Ним, следовать Его примеру, учиться, правда? Иначе зачем тогда жить?

– Незачем абсолютно. Согласна. Спасибо. Я попробую.

– Вы – герой, – я подошла ближе к сидящей на диване женщине, опустилась на колени и обняла ее. Счастье переполняло меня, и, кажется, я смогла подарить ей его малую частичку.

– Вы тоже, Юля. Спасибо вам.

– Иисус – наш герой, согласны? – я подмигнула больной и направилась к выходу, прихватив оборудование. Дорогу преградил брутальный сиамец. Терся об ноги и мурлыкал.

– Джой, отпусти доктора.

– Кстати, joy – по-английски «радость». Поэтому радуйтесь, пожалуйста. И снова говорю: радуйтесь[117].

Я вышла. У подъезда водитель перехватил сумки. Традиционный кофе на «Лукойле» обжигал бодрящим ароматом. Тихое счастье не покидало. Не сказав ей ничего о ее заморочках, но сказав о главном, я, сама того не зная, но очень желая, приоткрыла путь Богу в ее сердце. Возможно, ненадолго. До следующего приступа со звонком на «103». Но хотя бы на какое-то время, пусть на миг. Но не зря. Я не зря прожила этот день. И не зря живу на этом свете.

Вечер перестает быть томным.

– Так, остался час работы. Вот бы сейчас быстренько какой-нибудь бабушке давление полечить и по домам. Подвезешь меня? – щебетала доктор Вика под занавес нашей полусуточной смены. Новорожденный июнь благоухал свежестью, особо сконцентрированной в вечерние часы.

– Конечно, тебя до дома или до «Пятерочки»?

– Да до магазина, там муж встретит.

– Договорились. Я как раз в «Пятерочку» зайду, там же круглосуточно?

– Да, – Викторовна отвлеклась на сигнал навигатора, – а вот и вызов. «Повышение АД, тяжесть в груди, 82 года». Прям как по заказу. Поехали.

Зайдя в единственную в квартире комнату, мы переглянулись круглыми глазами. Пожилая женщина в гипсовом сапоге дышала не меньше тридцати раз в минуту. Лицо ее было бледно-серым и с разных ракурсов меняло свой гипоксичный оттенок. Два провода вен, подергиваясь, сползали по шее.

– Девочки, наконец-то. Вот маме что-то резко плохо стало. Сердце болит. Три месяца назад ногу сломала, делали операцию.

– Кажется, вечер перестает быть томным, – мы снова переглянулись. Давно известно, что любое личное планирование в нашей работе недопустимо. Несмотря на нехилый оперативный багаж обеих сотрудниц, женское качество забегать вперед сегодня забило пенальти в ворота бригады 220.

Было понятно, что больная не сможет лечь. В горизонтальном положении ее и без того затрудненное дыхание стало бы невозможным. Пришлось снимать кардиограмму сидя, немного отклонив бабулю на подставленные дочерью подушки. Монитор Альтона вывел картинку, которую можно было показывать студентам. Синусовая тахикардия с частотой сердечных сокращений сто десять в минуту. В первом основном отведении зубец S просел широко, в третьем Q ниспадал остро и глубоко. В этом же отведении Т-шка[118] была отрицательной[119]. Пленка соответствовала клинической картине.

– Вик, оно.

– Да я уж поняла, – без сомнения мы думали об одном и том же.

– Сатурация 90, давление 110/70, пока держит, – сообщила я результат осмотра.

– Давай быстро катетер. Елена Петровна, – доктор подвинулась ближе к больной, – у вас после травмы развился тромбоз, и сейчас из нижней конечности в сердце и легкие летят тромбы. Надо срочно в больницу.

– Да, и я вот почему-то тоже подумала, что тромб оторвался. Конечно, мы поедем, – за бабушку отвечала дочь. В данной ситуации было не принципиально. Счет шел на минуты. Пришлось помучаться с разрушающимися прямо под иглой венами, но после традиционной молитвы венозный доступ был установлен.

– Вы что-то кроворазжижающее принимаете? Ксарелто, эликвис, прадакса?

– Нет, отменили недавно, – еле слышно ответила женщина.

– Оно и неудивительно. Давайте тогда очень быстро одевайтесь. С собой паспорт, полис, телефон, зарядное устройство. Все украшения снимайте, поедете в кардиореанимацию. Юль, эноксапарин подкожно.

– Готово. Я за сидячкой и кислород прихвачу, – вернувшись на этаж с нехитрым скарбом, я увидела недовольное лицо врача.

– Склиф[120] дали, представляешь, далеко как. Довезти бы…

– Довезем, – почему я была так уверена? Наскоро облачив бабулю в маску, я открыла вентиль волшебного сосуда. Потихоньку перебрались на сидячую каталку. В дверях уже маячили двое рослых мужчин, приглашенных дочерью. Они же несли Елену Петровну, когда она ломала ногу.

В машине я переставила маску на аппарат ИВЛ, запитанный на кислородную магистраль. Маленький баллон еще пригодится. Зацепила на самоклеящиеся электроды щупальца монитора. Кажется, зубцы просели еще ниже. Сатурация поднялась до 95 процентов, но это с учетом того, что бабушка получала живительный газ. Я нажала на кнопку измерения давления.

– 70/40, Вик.

– Давай норадреналин потихоньку.

– Что-то мне совсем плохо, девочки, грудь болит очень.

– Потерпи, мой хороший, нам надо доехать. – Чаще всего подбадривать больных – моя задача. Но Вика, столь близкая мне горячим сердцем, – одна из тех редких врачей, работая с которыми, я действительно второй номер.

– Перемеряй давление, пожалуйста, – экран дефибриллятора Mindray сообщил нам те же самые цифры: 70/40.

– Ну хоть не хуже.

– Согласна. Прибавь нор[121]. Держись, бабуль!

Я добавила скорость, и шприцевой насос зажужжал иную, более настойчивую мелодию, а я решила молиться. Почему такое простое и практичное средство помощи редко приходит первой мыслью, а плетется за вереницей чисто механических активностей? Только в критической ситуации бывает наоборот. Мне нравится именно такой порядок вещей.

«Господи, пожалуйста, дай нам не просто доехать. Спаси и сохрани эту милую женщину. Мы не знаем твой план о ней, но, примеряя на себя, очень просим сохранить ее жизнь».

– Как самочувствие, Елена Петровна? – Вика то писала карту, то смотрела на бабушку.

– Так же, девочки.

– В нашем случае это хороший ответ. Что-то мы медленно едем, – я подняла голову на прозрачную часть дверного окна.

– Пробка.

– Серега! Твою мать, давай светомузыку включай, нам не до пробок.

Завыла сирена. Посмотрев на больную, я почувствовала в сердце теплый ветерок. Доедем. Однозначно доедем!

Приложила фонендоскоп к тяжело дышащей груди. Сердце билось галопом и будто готовилось сбросить разболтавшееся седло. Все как по книжке. Я снова нажала кнопку измерения АД.

– 120/70, – это была маленькая, пока осторожная победа.

– Ого, хорошо. Это радует. В общем, мы, кажется, уже приехали.

Я снова перецепила маску на маленький синий баллон.

– Как вы?

– Так же. Главное, что приехали.

Женщину быстро приняли в шоковом зале на первом этаже.

– Ух, слава Богу! – Вика была счастлива благополучному исходу. – Ну что, подвезешь меня?

– Ц-ц-ц, – я улыбнулась, приложила палец к губам, – надеюсь.

Через несколько смен мы с Викой зашли в электронную карту больной. Заключение КТ: массивная ТЭЛА. Далее – протокол операции: установка кава-фильтра.[122] И наконец, данные о переводе из реанимации в отделение.