В субботу все благочестивые жители Иерусалима собрались на горе Мориа, чтобы вознести благодарственные молитвы Иегове за спасение от ужасов предыдущего дня. И хотя, по мнению народа, было за что благодарить Всевышнего – разорванная завеса Святого святых висела как страшное напоминание о недавно пережитом, – в это утро замечался недостаток религиозного рвения. Голос Каиафы звучал как-то вяло и монотонно. Чего-то не хватало… Казалось, не было больше никакого смысла в величественном чтении закона, и вся церемония навевала на присутствующих скуку. Когда толпа наконец высыпала из храма, многие направились к тому месту, где был похоронен Назорей, – весть о том, что Иосиф Аримафейский выпросил тело Распятого у Пилата и что Каиафа потребовал усиленную охрану к склепу, уже разнеслась по городу.

– Никогда у нас не было такого мудрого, осторожного первосвященника, – заметил некий фарисей своему спутнику, остановившись под Царскими воротами поправить сандалию. – Каиафа повел дело с поразительным умением, иначе ученики Назорея, несомненно, украли бы Его тело, чтобы доказать правдивость Его пророчества…

– Говорят, вся Его шайка, опаснейший сброд Галилеи, здесь, в Иерусалиме. На месте Каиафы я нашел бы способ изгнать их из пределов святого города, – поддержал разговор другой.

– От одного уже избавились, – злорадно сообщил первый фарисей. – Ты слышал о смерти молодого Искариота?

– Иуда был сумасшедший. Он все кричал о преобразованиях, искал какой-то истины! Такие люди не от мира сего.

– Он и сам понял это, – сдержанно улыбнулся собеседник, и они медленно стали спускаться по ступенькам храма. – Потому и покинул мир. Его нашли вчера ночью висящим на дереве в Гефсимании и принесли тело к отцу.

– А вы слышали другие новости? – всезнающе произнес кто-то из рядом идущих сплетников. – У Искариота еще одно горе, от которого он почти лишился разума. Он потерял свое сокровище, свою избалованную, изнеженную дочь. Она покинула дом внезапно, ночью, и никто не знает, куда она скрылась.

Вскоре уже целая группа любителей новостей обсуждала эту тему.

– Но зачем было бежать дочери Искариота? – недоумевал любопытный.

– Кто знает! Вчера она упала в обморок при виде умершего брата. Ее без чувств уложили в постель, около нее сидели две рабыни, но они заснули, а когда проснулись, Юдифи уже не было.

Покачав головами, каждый побрел своей дорогой.

А около гроба Назорея толпились зеваки. Они с любопытством глазели на то, как бдительно римская стража несет службу у склепа, высеченного в скале.

Зоной особого внимания пятнадцати лучших римских воинов был вход в гробницу, плотно заваленный огромным камнем, на который набросили веревочную сеть, скрепленную с частью скалы несколькими большими печатями синедриона.

Внушительного, мускулистого начальника стражи толпа раздражала.

– Сколько возни из-за одного мертвеца, – бурчал он сквозь зубы.

А народ уходил довольный: обмана не было, никто не сможет похитить из могилы Проповедника, обещавшего воскреснуть после смерти.

Только один сгорбленный нищий старик оставался на посту вместе с охраной и бросал на сотника робкие, молящие взгляды.

Центурион Галбус грозно нахмурил брови.

– Что ты топчешься здесь, бродяга? – сказал он грубо. – Вон отсюда!

– Добрый человек, я прошу у твоей милости позволения подойти поближе к склепу и раз… только раз прикоснуться к камню у входа. Моя внучка очень больна, и, если я трону этот камень и помолюсь, болезнь оставит ее…

Старик с мольбой протягивал руки к сотнику.

Тот смотрел на него презрительно.

– Что ты несешь? Разве может исцелить прикосновение к камню? Ты впал в детство, старик!

– Добрый человек, – зарыдал нищий, – девочка умирает, ее бьет лихорадка, и, если я только дотронусь рукой до склепа и скажу: «Учитель, молю Тебя, исцели несчастное дитя», Он меня услышит и исполнит мою просьбу.

– Подойди, старый безумец, – сжалился сотник. – Я подниму над тобой свое копье и позволю тебе на одну минуту подойти к входу. Но только будь осторожнее, не сломай печатей…

Спотыкаясь и задыхаясь от волнения, старик подошел к огромному камню и, став на колени, положил на него руки.

– Господи, если пожелаешь, – сказал он моляще, – Ты можешь спасти девочку. Одно только Твое слово, и она исцелится.

Когда он встал с колен, его старческие мутные глаза сияли счастьем.

– Благодарю тебя, добрый римлянин, – обратился он к сотнику, низко кланяясь. – Да наградит тебя Бог за твое милосердие.

Галбус с любопытством посмотрел на него.

– Ты действительно думаешь, что вынес чудо из этой могилы?

– Да, я верю, что девочка выздоровеет.

И после многочисленных поклонов старик удалился.

Галбус задумчиво смотрел ему вслед, пока тощая, сгорбленная фигура не исчезла из вида, потом, поборов жалость, которая ненадолго впорхнула в суровое сердце, строго огляделся вокруг.

Скоро полуденная жара заставила стражу укрыться в палатках, разбитых вокруг скалы-склепа. Палатка сотника стояла перед самым входом в таинственную могилу. Угрюмый сотник сел в тени и, сняв шлем, чтобы вытереть разгоряченное, потное лицо, разразился проклятиями в адрес песчаной, тощей земли Иудеи.

– Это страна трусов. Иудеи боялись Назорея, когда Он был жив. А теперь, когда Он умер, боятся Его еще больше… Есть над чем посмеяться! Римлянин, убив врага, предоставит его богам без страха и без гнева…

Внезапно послышался шорох осыпающейся земли. Галбус вскочил, поднял копье и заступил на пост. Показался человек высокого роста, закутанный в пурпурную накидку.

Это был Каиафа.

– Хорошо ли караулишь, сотник? – спросил он строго.

– Я никогда не давал повода сомневаться в моей бдительности, – высокомерно ответил римлянин.

– Я не хотел тебя обидеть, – несколько миролюбивее сказал первосвященник, – но здесь шатается разный сброд. Будь настороже.

Подойдя к камню у входа в склеп, Каиафа тщательно осмотрел печати. Они были нетронуты.

– Ты ничего не слышал? – спросил первосвященник Галбуса.

Тот в недоумении уставился на него.

– Из могилы? – И он показал копьем на склеп. – Нет, я никогда еще не слышал, чтобы мертвые говорили…

Каиафа натянуто улыбнулся, но продолжал расспросы:

– А ночью? Никто вас не тревожил?

– Разве только собаки лаяли на луну да кричали филины, – ответил презрительно сотник. – Хотя это малоприятно, но не опасно!

– Я имел в виду женщин, которые, наверно, приходили сюда плакать, – уточнил Каиафа.

– Женщины бессильны, когда имеют дело со мной, – хвастливо заявил Галбус. – Они, действительно, замешкались у склепа вечером, но я их прогнал, хотя слезы их были безутешно горьки. Я посоветовал им плакать дома…

И он рассмеялся, считая, что удачно сострил.

Каиафе было не до смеха. Приложив ухо к скале, он снова стал прислушиваться.

Глядя на него, Галбус откровенно рассмеялся.

– Клянусь Юпитером, можно подумать, что ты именно из тех, кто верит Его пустому хвастовству и обещаниям воскреснуть… Что ты слышишь? Прошу тебя, скажи. Послание из могилы, наверное, очень интересно…

Словно не замечая насмешки, Каиафа спросил:

– Когда меняется стража?

– Через час, – ответил сотник. – По такой жаре долго не выдержишь. Я тоже схожу в город…

– А когда возвратишься?

– К восходу луны…

– К восходу луны, – повторил Каиафа и жестко сказал: – Присмотри за своими людьми, чтобы они не заснули на посту. Сегодня ночью будь бдителен как никогда. Это решающая ночь. Когда встанет завтрашнее солнце, Назорей будет всенародно уличен в лживом богохульстве. Тебя хорошо наградят. Ты меня понял?

Галбус кивнул.

– Я много слышал про исполнительность и храбрость римских воинов, – продолжал Каиафа. – Оправдай этот слух, поддержи честь своего звания и своей страны, и твое имя с похвалой дойдет до самого цезаря.

Первосвященник отошел, но опять остановился, подозрительно прислушиваясь.

– Ты уверен, что ничего не слышал? – спросил он снова.

Галбусу это надоело.

– Именем великого цезаря, которому я служу, – сказал он гневно, – клянусь тебе, священник, ничего, ничего я не слышал!

– У тебя горячая кровь, – бросил первосвященник. – Смотри, как бы она тебя не подвела, – добавил он, медленно уходя по пыльной дороге.