Юдифь торжествовала и с каждым шагом вперед чувствовала себя все более спокойно и уверенно.

– Вот видишь, – сказала она ликующе, – опасность отступает перед храбрецами, и мы, сами того не замечая, скоро спустимся с этой проклятой горы.

– И что же потом?

– Я приведу тебя в дом моего отца, расскажу, что ты меня спас, и он, забыв все твои преступления, примет тебя с должным почетом. Разве это не лестно твоей гордости и чести?

Варавва тяжело вздохнул.

– Увы! Честь и я давно расстались друг с другом. Сейчас моему сердцу больше сродни тяжесть. Может быть, это из-за любви к тебе или мои грехи тянут меня вниз. Я так удручен, что словами не расскажешь… Ведь это я должен был умереть сегодня, а не святой Назарянин!

– Ты называешь Его святым? – В голосе Юдифи звучала усмешка. – Тогда ты сумасшедший! Этот Назарянин – преступник и богохульник…

Варавва не дал ей продолжить:

– Молчи, молчи! Умоляю – не говори ни слова… Тише! Кажется, кто-то плачет рядом…

Юдифь рассердилась:

– Мне ни до кого нет дела! Не останавливайся!

Не отвечая, Варавва пытался определить, откуда доносятся рыдания. Его самого вдруг охватила страшная тоска.

– Идем же! – нетерпеливо звала Юдифь.

– Я не могу идти вперед, – сказал Варавва грустно. – Какая-то сила влечет меня обратно.

– Трус! – крикнула Юдифь. – Оставайся, я и одна дойду!

Варавва удержал ее.

– Подожди, потерпи немного, – умолял он хрипло. – Я заставлю себя идти, даже если это будет стоить мне жизни. Все равно она принадлежит тебе. Но прошу, не говори плохо про Назорея!

– Кто ты такой, что смеешь меня поучать?! – сказала Юдифь презрительно. – И что ты так печешься о Нем? Ты, презренный раб, укравший жемчуг только потому, что я люблю эти перламутровые горошины?! Почтенный Варавва, совершивший преступление в угоду женскому капризу! Убивший Габриаса за то, что он меня любил!

Варавва не сдержался и больно сжал ее руки.

– Юдифь, теперь не до шуток! Нас окружает смерть, и я узнаю истину прежде, чем сойду с этого места или отпущу тебя! Признайся, ты тоже любила Габриаса?

Вырываясь, Юдифь ответила высокомерно:

– Я никого не люблю! А меня любят все! Разве я не первая красавица Иудеи? Сейчас ты рядом со мной и можешь держать меня в своих объятиях. Будь же доволен: тебе так много досталось! Есть люди куда значительнее тебя, обожающие прекрасную Юдифь!..

– Например, священник Каиафа? – Варавва рассвирепел окончательно.

Она рассмеялась – лукаво, торжествующе и, не отрицая предположения, сказала:

– Идем! Сейчас я твоя и только твоя!

Но Варавва, внезапно отпустив ее, молча стоял.

– Мы теряем драгоценное время, – торопила Юдифь.

Варавва не отвечал, и Юдифь, придвинувшись к нему, осыпала его страстными поцелуями.

– Уведи меня отсюда, – шептала она ласково, – и ты не пожалеешь…

– Вот какова первая красавица Иудеи! – воскликнул Варавва брезгливо. – Не искушай меня, если не хочешь, чтобы в этом мраке я убил тебя, как Габриаса! Если бы я знал, что его слова – не похвальба, а правда, он бы остался жив. Иди одна, губительница душ! Я выкорчевываю из своего сердца любовь к тебе. И если позволю лукавому образу жить в моей памяти, пусть Всевышний проклянет мою душу! Ты – воплощение ада! Обманывай других, меня ты больше не проведешь!

Юдифь рассмеялась своим серебристым смехом и, не смущаясь, со змеиной гибкостью прильнула к Варавве.

– Не хочешь, чтобы тебя обманывали, бедный Варавва? – сказала она слащаво. – Не хочешь быть моим рабом? Но я же чувствую, что ты весь дрожишь! Идем! – Она дернула его за руку. – И ты одержишь победу, о которой и не мечтал!

На какое-то мгновение он сдался и уже рванулся за ней, но прежнее чувство омерзения охватило его с удесятеренной силой, и он остановился.

– Нет! Довольно! Я не пойду с тобой!

– Тогда подыхай как собака! – закричала она и бросилась вперед, в темноту.

Вдруг огромный огненный шар, прорезав небеса, упал на землю. Прокатился чудовищный удар грома, и земля, глухо рокоча и колебаясь, внезапно разверзлась, а в образовавшейся пропасти заметались языки яркого пламени. На фоне бушующего огня возник силуэт Юдифи в накидке огненного цвета. Затем снова раздался грохот и воцарился прежний беспросветный мрак.