– Гришу я проморгал, должен был сообразить, что раз они вдвоем с Ираидой пришли, то вполне возможно, не она его туда притащила, а совсем наоборот.
Травин сидел на поваленном стволе перед расстеленным прямо на снегу мешком и разбирал браунинг. На части повозки, отвоеванной у добермана, расположились Бейлин и Поземская. Учительница спала, подложив ладонь под щеку, мужчина сидел, поджав под себя скрещенные ноги, ему явно нездоровилось. Щеки запали, на них появился нездоровый румянец, Митя кашлял, одновременно придерживая живот – тот на напряжение отвечал острой болью.
– Мы оба проморгали, – заметил он, – но мы там люди посторонние, так можно каждого подозревать. С ним ты разобрался, все, черта подведена, уж как, судом или тобой лично, это не суть важно, а вот девку упустил, это плохо. Но и ладно, пусть за ней милиция гоняется, а то лишний груз. Лучше скажи, что мы с этой спящей красавицей делать будем? Сопит в две дырки, аж завидно.
Поземская, словно подтверждая его слова, сладко зевнула и перевернулась на другой бок.
– До Кандугловки довезем, а там пусть сама решает, – сказал Сергей. – Взрослая уже, и мы не няньки.
– Я бы с ней понянчился, – Бейлин мечтательно улыбнулся, потянулся, расправляя суставы, и тут же скривился от боли. – Черт, все внутренности горят.
– Поехали сейчас к доктору.
– Нет, – Митя осторожно рубанул ладонью воздух, – сидим, как договаривались, еще два или три часа, тогда тронемся. Раз сюда войска вызвали, ищут серьезно, а Кандугловку они уже прочесали вдоль и поперек, милицию предупредили. Там небось один сидит, он в шесть вечера комнату закроет и домой, баранки с чаем жевать, вот тогда время наше наступит. Ничего, вытяну, вот увидишь, не было такого, чтобы Митя Бейлин не выкарабкался.
Сверху рана Бейлина выглядела обнадеживающе – воспаленные части побелели, она начала стягиваться и даже рубцеваться, и от легкого прикосновения никаких болей не возникало, но стоило надавить сильнее, и Митя заходился от безумного крика, кусая губы и сжимая кулаки, ощущение было, словно раскаленный прут воткнули.
– Держи вот, – Травин протянул ему фляжку, оставленную Сазоновой, – эту штуку учителке давали, так она видишь, как отрубилась от одного глотка.
– Может, яд какой? – с сомнением повертел фляжку Бейлин и, не дожидаясь ответа, глотнул. – Кислая, зараза. В шесть не проснусь, буди. Если помру, тоже буди, только сильнее.
Через минуту он уже храпел рядом с собакой.
– Ты бы хоть побегал, – сказал Травин доберману, – лежишь весь день, жрешь в три горла, так пузо отрастет. Как тебя там звать, Султан?
Султан поднял морду, посмотрел на Сергея, как тому показалось, с насмешкой, и снова опустил голову на лапы.
Сергей прочистил ствол пистолета ветошью, пропитал чистый кусок смазкой. За оружием ухаживали кое-как, а пользовались активно, в некоторых местах нагар едва отходил. Закончив с браунингом, молодой человек принялся за маузер, потом проверил наган покойного Гриши, подточил ножи, поменял себе повязку, снова напитавшуюся кровью, хотя в этот раз гораздо меньше. Солнце подошло к линии горизонта, Бейлин проснулся сам, он чувствовал себя гораздо лучше, Поземская и не думала открывать глаза.
– Тронулись.
Травин залез на козлы, щелкнул вожжами, отдохнувшая лошадь возмутилась тому, что ее заставляют снова двигаться, но вывезла повозку из придорожных зарослей и потрусила к Кандугловке. Доберман спрыгнул с повозки и семенил следом. Сергей ехал, в любой момент готовясь свернуть на обочину, но навстречу попался только один обоз из трех телег, груженных тюками, а попутного транспорта не было вовсе. Большую часть пути они проделали засветло, пришлось ждать, когда солнце зацепит горизонт, и только тогда, с погасшим фонарем, повозка подъехала к селу.
Случайно оброненная фамилия мертвого помощника уполномоченного, особого эффекта на живого уполномоченного не произвела – при трупе Липшица документы не нашли и учитывали, что скрывшийся Добровольский их может в своих целях использовать. Но насторожиться заставила.
– Повтори-ка еще раз, – попросил он.
– Ихний председатель сельсовета считает, что товарищ Бейлин, которого мы разыскиваем, он же и есть товарищ Липшиц, – сказал начзвена Плошкин, – потому как сказал, что уехали Липшиц и Добровольский. Разрешите идти, товарищ уполномоченный.
– Да, через двадцать минут поедем. Ну что я говорил, – повернулся уполномоченный к следователю, – они заодно. Здесь вы закончили?
– Практически, – следователь похлопал по потолстевшей картонной папке с завязками. – Версия о том, что гражданин Добровольский с бандой связан, не подтвердилась, отчет криминалиста вы видели, у всех, кроме Пенькова, который из зарослей из трехлинейки стрелял, ранения произведены с близкого расстояния. Могу свой предварительный вывод озвучить, тут кто-то из этих двоих постарался, а может быть даже оба. Поскольку законопослушных граждан они не трогали, и то, что произошло в поезде, меня не касается, теперь это ваша забота.
– Разберемся, – недовольно сказал уполномоченный.
– Желаю удачи, ну а я умываю руки. Раз все члены банды мертвы, дальше копать смысла нет, отдам дело прокурору. И без этих ковбоев забот хватает, еще с больницей в Барабинске разбираться, там, похоже, поджог, и в Камышинку надо заехать, забрать новых подозреваемых, с тамошних станется самосуд над ними учинить. Слухи разные про это село ходят, только по моей части за последние два года ни одного преступления, даже пьяной драки, учительница разве что утопла, но добровольно.
Следователь вышел из здания сельсовета, залез в дрожки и в компании милиционеров уехал в сторону Кандугловки. Уполномоченный проводил его глазами, сам он намеревался отправиться в Убинское, а уже оттуда на дрезине или попутном поезде – в Барабинск, но после слов начзвена передумал и решил, что не лишним будет заскочить в Камышинку.
Поиски беглецов результата не дали, конные разъезды прочесали почти все деревни и села от Кандугловки до Убинского и нигде Бейлина и Добровольского не видели. Нигде, кроме Камышинки, но раз они оттуда уехали, значит, скорее всего будут пробираться лесной дорогой, ведущей в Александровск. Так предположил следователь, который хорошо знал здешние места, а уполномоченный согласился и отправил туда отделение кавалеристов. На лесной дороге, петлявшей по вырубкам, из поселений были два десятка хуторов, откуда выбираться некуда, кроме как через снежную целину. Второе отделение продолжило патрулировать дорогу, расставляя посты на перекрестках. Двое мужчин и собака – компания приметная.
– Как он у них только не сбежал, – сказал агент уголовного розыска, который тоже собрался ехать обратно, в окружной отдел милиции. – Марочкин покойный на него все жаловался, мол, ищет хорошо, но шебутной, команд не слушает, у других собак пайку крадет. Приписали на выбраковку, только кроме него ни одной путевой собаки в питомнике нет, к лету обещались прислать. Так в Убинское вместе поедем?
– Нет, без меня, – уполномоченный пожал ему руку и вышел на улицу.
Он ждал отчет криминалистов, которые в Ново-Николаевске осмотрели отцепленные от состава вагоны с мертвецами – спальный и почтовый, и намеревался вернуться в Барабинск до полуночи.
Небольшой отряд обогнал следователя за поворотом, через час с небольшим повернул с дороги к Камышинке и оказался на площади перед церковью с красным флагом. А еще через двадцать минут уполномоченный перебирал листы бумаги, заполненные убористым почерком, на которых расписался Тимофей Липшиц.
– Так значит, этот Липшиц на самом деле другой? – уточнил начальник артели.
– Товарищ Липшиц мертв, а тот, кто у вас был – самозванец.
– Надо же, а с виду вполне приличный человек, – невозмутимо сказал Гринченко, – и следствие провел, вывел на чистую воду. Только вот подозреваемые сбежали.
Об этом уполномоченный уже знал от красноармейца Линько, так что не удивился. Лже-Липшиц, на его взгляд, провел расследование кое-как, но признательных показаний каким-то чудом добился, мужчина представил лицо следователя, который вскоре тут появится, и невольно улыбнулся.
– Так куда они поехали, неизвестно?
– Гришка за ними следил, а потом сам сбежал, паразит, только тут дорог немного – налево и направо. Если в Кандугловку, так они давно уже там, к Убинскому может подъезжают, а если на лесную, крюком, то к ночи хорошо если доберутся, там места есть неудобные для повозки. Что скажете?
– Скажу, что не нужно заниматься самодеятельностью и дублировать органы, – ответил уполномоченный, – сообщили бы в район, а так головотяпство. Хорошо, что завхоз ваша выжила, и что не контрреволюционный элемент это устроил, а на бытовой почве, иначе, товарищ Гринченко, проблемы у вас были бы куда серьезнее. Ладно, разобрались быстро, так еще в округ успею. Троицу мы в розыск объявим, не беспокойтесь, хорошо, что фотографии есть, ну а в остальном товарищ следователь подскажет, он вскоре будет тут.
Уже подъезжая к дороге, уполномоченный подумал, что неплохо бы послать в Кандугловку звено, но потом представил, как будет ехать по темени один через лес.
– Плошкин, – сказал он начальнику звена, – у тебя вроде котелок варит, поэтому слушай приказ. Твое звено я забираю, а ты и Линько дождитесь следователя, а потом скачите обратно к тракту, переговори с милиционером, убедись, что он ничего не видел и не слышал подозрительного, а потом оттуда телеграфируешь. Или нет, там же нет телеграфа. Тогда, как что узнаешь, доберешься до Каинска и оттуда доложишь. Но если вдруг встретишь наших беглецов, задержи и отконвоируй. Живыми.
– Каких беглецов? – уточнил Плошкин.
– А каких встретишь, тех и задержи.
Кавалеристы Плошкин и Линько добрались до Кандугловки только в начале седьмого. Громкоговоритель возле бывшей почтовой станции, где находился сельский участок милиции, хрипел, передавая радиогазету. Трансляция шла с первого в Сибири передатчика на железнодорожной станции Алтайка в Ново-Николаевске мощностью в четыре киловатта. Пока диктор бодро рапортовал о трудовых успехах, красноармейцы любовались на мощный навесной замок.
– Эй, отец, – окликнул Плошкин дворника, – а милиция-то где?
– Известно где, – охотно ответил дворник, – за преступниками бегает. Но токмо до шести нуль-нуль, а потом законно отдыхает.
– А преступники, значит, тоже отдыхать идут? – съязвил Линько.
– Поскольку люди, потребности имеют, – невозмутимо сказал работник метлы. – Вам, соколики, если товарищ Кривошеев надобен, так они водку кушают напротив ночлежки, а ежели Санька Флягин, то этого оболтуса не сыскать, шляется где попадя, окурки разбрасывает, и ведь ни слова не скажи поперек, грозится в кутузку запереть.
– Вот таких людей ты видел? – Плошкин сунул ему под нос бумагу с описанием внешности беглецов.
Собеседник оказался неграмотный, пришлось текст ему зачитать.
– А то ж, проезжал тут такой, у Трофимова лошадь отобрал, – дворник внушительно сморкнулся на мостовую, – позавчера. Тоже искал кого-то, вот хотя бы который, как ты сказал, высокий и белобрысый. Только не нашел, таких не было, я б знал.
Получив нужные адреса, красноармейцы разделились. Плошкин отправился искать Кривошеева, а Линько – в чайную, где в последний раз видели Бейлина.
Положением о рабоче-крестьянской милиции устанавливался для начальствующего состава ненормированный рабочий день, для рядового состава – семь часов, и шесть часов для канцелярских работников. Старший милиционер Кривошеев рассудил, что начальство его находится в райцентре, в селе Убинском, а значит, сам он относится к составу рядовому, поэтому оставлял милицейский пункт ровно в шесть вечера. Машинистка Раечка, у которой по тому же положению рабочий день длился на час меньше, убегала в пять. Милиционер Саня Флягин, который приходил на работу на час позже, обычно вешал замок в семь, но в этот день он отправился следить за порядком на лошадином рынке, который прекращал работу в четыре, и по уговору, должен был до самой ночи заходить в заведения общественного питания и показывать словесный портрет граждан Добровольского и Бейлина. Так что участок пришлось запирать самому Кривошееву.
Кандугловка, в которой до германской войны жили почти четыре тысячи душ, опустела, на неполную тысячу остались несколько заведений общепита, две лавки, ткацкая артель, школа, амбулатория, скорняжные мастерские и лошадиный рынок, который, собственно, и давал жизнь этому селу, так что времени на отдых у милиции было хоть отбавляй. Старший милиционер предвкушал, как зайдет в пивную при кооперации «Каинскмасложир» напротив гостиницы «Московский тракт», возьмет пирогов с дичью, горшочек горячих щей и маленький графинчик водки и душевно отдохнет час, а то и полтора, прежде чем отправится домой. Но не успел он дойти до поворота в переулок, как увидел двух всадников, спешившихся возле участка. Кривошеев постоял, пока те расспрашивали дворника, подождал, пока те уедут, и пошел не к тракту, а совсем в другую сторону, к местному коммерсанту Федору Кулику.
Крапленый прикидывал, сколько человек он сможет найти для расправы с давним врагом, кроме чокнутого шведа Лаури, на которого особой надежды не было. Всего артель «Ново-Николаевские баранки», промышлявшая поборами с торговцев и извозчиков, насчитывала, не считая конторщика и машинистку, одиннадцать человек. Из них двое, Сенька Вялин по кличке Вялый, и Фрол Раков, он же Клешня, пропали, когда отвозили приезжего в Дятловку. Крапленый еще недавно думал, что приезжий наверняка давно мертв, и встречать надо только одного, здоровяка, но теперь начал сам сомневаться, разобрались ли Сенька и Клешня с чужаком, или это он с ними разобрался. Вслух он это не говорил, только другие артельщики тоже не дураки, все понимали. А значит, могут и в спину выстрелить, если почуют, что дело не в их пользу поворачивается. Будь у Крапленого два-три дня в запасе, он бы придушил самых ненадежных, а на их место набрал других, но московский мент мог в любую секунду появиться, и рисковать Федя не хотел.
Из оружия у банды были обрезы, три нагана, одна трехлинейка, а еще ящик с шестью гранатами Миллса, которые с зеленой полоской, их Крапленый хранил на всякий случай, потому что пользоваться не умел. Весь этот арсенал лежал в горнице, под бдительным взглядом одного из артельщиков.
Кривошеева внутрь не пустили, он остался стоять на крыльце, дожидаясь Кулика. Тот вышел минут через пять, растирая руки полотенцем, и известию о том, что в городе появились двое бойцов ГПУ, не обрадовался.
– Всю малину нам разнесут, – мрачно сказал он, – а спровадить можно?
Кривошеев молча развел руками.
– Так чего стоишь тут? Иди и глаз с них не спускай.
– Ты, гражданин Кулик, особо не напирай, – милиционер не стушевался, – я тебя предупредил, дальше дело твое. Сделал бы, как договаривались, а если посторонние заявились, от меня не зависит. Смогу задержать, задержу, нет – значит, нет. И все!
Крапленый было дернулся, чтоб перо несговорчивому менту в бок воткнуть, но вовремя спохватился и даже улыбку выдавил.
– Вот гнида, – сказал он помощнику, когда Кривошеев ушел, – бабки берет, не гнушается, а как до дела, в кусты. Может, Барин, тебя мильтоном сделать? Ты посмышленее будешь.
Помощник вежливо улыбнулся, не ответил. На кличку он не обижался, даже наоборот, гордился.
– Так чего с этими пришлыми делать, из ГеПеУ?
Барин развел руками, мол, откуда знать. Крапленый вздохнул, все приходилось делать самому.
Старший милиционер разговором с Федором Куликом тоже доволен не был – по его мнению, бандит в последнее время стал слишком наглым, власть почуял. Если случится перестрелка, можно будет это исправить, только так, чтобы никто ничего не заподозрил, а кореш у Кулика куда умнее и сговорчивее, с ним Кривошеев всегда общий язык находил.
Пивная напротив гостиницы у местных спросом не пользовалась – цены здесь задирали для приезжих. Работник прилавка лениво протирал кружки, при виде начальника местной милиции наклонился и доверительно сообщил, что вот только что заходил военный, искал Кривошеева, а потом пошел в гостиницу, заселяться.
– Как заселится, еще заглянет.
Кривошеев сделал заказ, уселся так, чтобы видеть улицу, забрал у подавальщицы графин и тарелку с пирогами, налил полную рюмку, досадливо крякнул. Перед входом в пивную остановилась бричка, перекрывая весь обзор. Через несколько секунд в дверь вошла девушка лет двадцати, полненькая, рыжая и вся в веснушках. Лицо у нее было бледное, в руках девушка держала саквояж. Увидев человека в форме, она смутилась и хотела было выйти обратно, наружу, но выход ей перекрыл красноармеец.
Рецепт настойки Маше оставила бабка – вытяжка из нескольких растений вызывала спазм мышц, сердце начинало гонять кровь в основном по малому кругу, а конечности и голова холодели, сосуды в них сжимались. Само собой, старуха не понимала, как это работает, а Сазонова-младшая – поняла, и даже в техникуме опыты проводила и над собой, и над другими.
С собой склянку Маша носила на всякий случай, и тут как раз он представился – надо было или отправляться с Сергеем в милицию, где у нее бы отобрали драгоценности Звягиной и заперли на год или два, или ложиться рядом с Гришей в могилу. Девушка выбрала третье, изобразила собственную смерть, даже что-то такое возвышенное сказала, а потом на несколько секунд потеряла сознание. Если бы Сергей догадался размотать платок и прощупать пульс на шее, то сразу понял, что его обманывают, но Маша сунула ему руку, и пульс он проверял на запястье. Эффект держался недолго, две-три минуты, ноги после этого слушались плохо, Сазонова, мало что соображая, еле добежала за Сергеем до повозки. А потом молодой человек сам дал ей время уехать – забрал лопату и ушел.
К этому моменту девушка выпила еще одну склянку, в которой содержался экстракт красавки в сочетании с эпинефрином, который, как утверждал североамериканский доктор Абель, вырабатывается надпочечниками в момент опасности. В голове словно шаровая молния взорвалась. Маша вдруг поняла, что оставила сумочку с ценностями и настойками в овраге. Получалось, что зря она рисковала, все равно имущества лишилась, только возвращаться за ним времени и сил не было, кое-как вывалила Поземскую, забралась в кибитку, тронула кобылу и через десять минут провалилась в сон.
Девушка очнулась примерно в пять вечера. Лошадь почти добрела до Кандугловки, но свернула на Мельково, откуда ее взяли полгода назад. Пока Маша пыталась прийти в себя, прошло еще полчаса. Чувствовала она себя отвратительно.
Красноармейцев Сазонова увидела, когда снова выворачивала на дорогу, двое бойцов проскакали, напугав кобылу, и быстро уходили вперед. На повозку, едущую из другого села, они внимания не обратили. Маша не спешила, она осталась почти без денег и могла рассчитывать только на повозку, которую вечером все равно не продашь. Темноты она не боялась и хотела к ночи добраться до Александровского, переночевать возле станции, а уже на следующий день, избавившись от лошади и кибитки, сесть на поезд, идущий в Москву.
Драгоценностей было жалко, но девушка в их потере не винила никого, кроме себя. Не винила она и Сергея, который ее готов был застрелить, тот ей почти ничего плохого не сделал, а вот другого чужака, который представлялся Липшицем и копался в прошлых делах, считала ответственным за то, что ей пришлось бежать.
– Но он свое получит, – подвела Маша итог собственным размышлениям и чуть не упала на дорогу.
Голова закружилась, в груди сдавило, а перед глазами замелькали круги, в таком состоянии ехать еще несколько часов девушка бы не рискнула. Можно было бы подлечиться, но все лекарства остались в сумочке, которую она забыла в лесу, а профессиональный опыт подсказывал, что с таким состоянием лучше не шутить. В Кандугловке Сазонова бывала за последние два года раза три-четыре, и заприметила вывеску гостиницы «Сибирский тракт», предлагающей «уютные номера с удобствами за небольшую оплату». Гостиницу она нашла и даже собиралась туда зайти, но у входа стоял военный, и Маша подумала, что лучше зайдет в артельную столовую, дождется, когда человек в форме уйдет, и уже тогда возьмет комнату. В столовой тоже сидел человек в форме, милицейской, правда, он внимания на Сазонову не обратил, зато военный, стоящий у гостиницы, перешел дорогу и преградил Маше путь.
– Гражданочка, вам плохо? – спросил он.
– Нет, – пискнула Маша, от волнения голова снова закружилась, и она упала на пол, прямо под ноги красноармейца.
– Вроде похожа, – Плошкин разглядывал справку, в которой говорилось, что Клавдия Сидоровна Агапова направляется учительницей в село Камышинка Убинского района Барабинского округа Сибирского края, – лицо круглое, волосы с пробором, печать как настоящая. И веснушки вон видать. Ты ее знаешь?
– Видел здесь пару раз, – Кривошеев вытирал мундир салфеткой, Машу стошнило прямо на него, когда милиционер попытался ее поднять, – может, она.
– С описанием Марии Сазоновой тоже совпадает, но особых примет нет, – комзвена оперся о стену, обморочная комплекцией обладала плотной, и держать одной рукой ее, а другой – лист бумаги, было неудобно, – что будем делать?
– Давай ее в участок, – со вздохом посмотрев на почти полный графин, оставшийся на столе, сказал Кривошеев, – пусть посидит, и целее будет, и места у нас там достаточно. Доктора я к ней позову, Яков Самуилыч у нас по обморокам большой специалист, специализируется на женских болезнях. Ну а с утра в Камышинку кого пошлю, или оттуда кто приедет, тогда и опознают. Вы, товарищ, не беспокойтесь, опыт имеется.
Дойдя до участка, старший милиционер отпер амбарный замок, распахнул дверь, пропуская Плошкина с Машей на руках в участок. Девушку поместили в камеру, Кривошеев расщедрился, принес старый тулуп, а под голову – небольшой мешок, набитый сеном. Сазонова пыталась сесть, но никак не могла удержать равновесие и снова падала на лежанку. Срочно вызванная Раечка сбегала за доктором, тот пришел через двадцать минут, благо жил и принимал напротив, поставил диагноз «переутомление» и посоветовал до утра ничем не кормить.
– Еда в ослабленном организме есть яд, – сказал Яков Шмульевич, сцепив пальцы на объемном животе, – потому как требует сил, которых и так нет. Лечебный голод настоятельно рекомендую в качестве лекарства от всех болезней. Если все же попросит, дайте теплого молока с медом стакан, опять же, способствует сну и успокоению нервов.
Кривошеев выступал за то, чтобы оставить временно задержанную тут под замком до утра в одиночестве, но Плошкин вызвался нести дежурство, только попросил, чтобы его напарника, Линько, сюда прислали с вещами из гостиницы. Старший милиционер, для вида покочевряжившись, согласился и отправился обратно в пивную. Стемнело, на улицах зажигали фонари, бросавшие причудливые тени, работник общепита заменил графин на другой, с ледника, разогрел щи и пироги. Вторая рюмка приятно обожгла пищевод и провалилась в желудок, Кривошеев зачерпнул паюсной икры из стеклянной вазочки, поднес ложку ко рту.
На улице перед гостиницей появился Санька Флягин, он бежал в распахнутой шинели, не разбирая дороги. Метров за десять до входа в пивную милиционер споткнулся, упал, но тут же вскочил и влетел внутрь.
– Здесь они, – завопил он.
– Кто они? – ласково спросил Кривошеев.
– Они, – облегченно выдохнул Флягин, – которых ищут. Только что приехали, и сразу в чайную, что у рынка, только того, кто лошадь у Тимофеича увел, нет, а который поздоровее, он только зашел чаи погонять, еще барышня с ним, хорошенькая, только сонная, может, наклюкалась или не в себе. Я их сразу срисовал, вот прям в момент, и сюда бегом.