Лаури Векстрем не считал себя сумасшедшим. Когда бросил университет и ушел воевать против русских в Карелии, когда бил кухонным тесаком часового в поезде. И даже когда проклятый Хийси двинул его головой о стену, он только на секунду потерял сознание, но не разум.
Валяясь на кровати в обшарпанной больничной палате, корреспондент старательно выкрикивал шведские слова вперемешку с русскими. Идиоту никто не задаст серьезный вопрос, и следят за ним гораздо меньше. К тому же в советской больнице неплохо кормили, без изысканных блюд, но к ним Лаури и не привык. Привык он к другому – слушать других, задавать вопросы, выуживать факты, это в газетной работе самое главное.
В соседней комнате лежал полицейский по фамилии Марочкин, которого бандиты подстрелили. Их с Марочкиным привезли вместе, в пятницу, и тут же возле палаты, куда положили полицейского, поставили еще одного, с винтовкой. Когда к полицейскому пришел его коллега, Лаури того перехватил. И изображая ненормального, выложил кое-что про Хийси. Полицейский оказался любопытным, просидел возле постели Лаури не меньше получаса, выслушал историю о злодеяниях, а заодно и сам кое-что рассказал. Фамилия Хийси была Добровольский, Лаури мог поклясться, что раньше убийцу брата звали иначе, но теперь вот так. А еще этот Добровольский сбежал, но полицейский заверил, что деваться ему некуда. И что они ждут, когда очнется сосед Лаури, Марочкин, чтобы того допросить.
Марочкин упорно не желал возвращаться в этот мир, зато допросили Лаури – ближе к вечеру к нему пришли чекисты и долго выясняли, что же он знает про Хийси-Добровольского. Лаури повторил им почти то же самое, что и полицейскому, а поскольку говорил он в основном по-шведски, а гости – на ломаном немецком, чекистам постоянно приходилось уточнять и переспрашивать. Они злились, теряли терпение и постоянно переговаривались между собой. Так Лаури узнал, что бандиты, которые на него напали, из села Дятлово, и что скорее всего Хийси не дурак садиться в другой поезд и побежит через Кандугловку, небольшой поселок, стоящий на дороге из Москвы в Японию. Туда чекисты собирались послать целый отряд, чтобы схватить злодея, но сперва решили поискать по деревням. В принципе, Лаури мог бы на этом успокоиться, через пару дней показать, что пришел в себя, дождаться, когда его врага расстреляют. Он вставил в разговор несколько фраз по-русски о том, что он из коммунистической газеты и всегда поддерживал мировой пролетариат. Этого оказалось достаточно, чекисты поняли, что ничего больше от иностранца не добьются, строго-настрого предупредили, чтобы Лаури оставался на месте.
– Dra åt helvete[7], – сказал он им на прощание, вежливо улыбаясь.
Чекисты тоже что-то такое пробормотали про мать Лаури, зашли к полумертвому Марочкину, убедились, что тот до сих пор не пришел в сознание, и отправились по своим делам.
Когда Лаури остался один, он прогулялся по больнице, благо его никто не останавливал. Одноэтажное здание было поделено на несколько палат, в которых лежали пациенты, еще тут была операционная, комната для врачей, смотровой кабинет, две печи в подвале рядом с покойницкой, и одна наверху, кухня, где сердобольная повариха наложила иностранцу целую тарелку пшенной каши со сливочным маслом, две кладовые и каморка сторожа. Больных оказалось немного – вместе с ним и Марочкиным семеро, трое лежали в большой палате на шесть коек и еще двое в такой же, только на восемь. Еще две палаты были пусты. Комнаты, где лежали Лаури и полицейский, находились в самом конце коридора, так что получалось, часовой охранял их двоих.
Марочкин очнулся часа через два после ужина, когда окончательно стемнело, и больница практически опустела. Он стонал и тихо звал сестричку, но никто так и не появился. Солдат возле его палаты спал, удобно устроившись на деревянной лавке, винтовка лежала рядом, на полу, Лаури подошел к кровати полицейского.
– Ты кто? – тот, прищурясь, вглядывался сквозь полумрак.
– Я есть иностранный корреспондент, – ответил Лаури, пододвигая табурет, – ехал в тот поезд. Что, вы в порядке?
– Не знаю, – признался Марочкин, – который сейчас час?
– Полночь почти, скоро тридцать первый март.
– Ох, это я сутки провалялся. Нет, больше. Дай попить, что ли?
Лаури подождал, пока Марочкин осушит кружку воды, даже помог придержать.
– А скажи, приходил ко мне кто? – агент шумно вздохнул, закашлялся.
– Да, полицейский был, – подтвердил Лаури, – спрашивал про господин Добровольский, который заперт в поезде, но ты плохо говорил.
– Не помню, – признался Марочкин, с трудом выговаривая слова, – вообще ничего. Только как этот Добровольский бандитов убивал, а потом как отрезало. Он где сейчас?
– Бежал. Боится, что вместе с бандитами. Твои друзья сказали, его расстреляют, как только найдут.
– Нет, – сотрудник угро попытался приподняться на кровати, понял, что не сможет не то что встать, а даже сесть, и заговорил, стараясь четко и медленно выговаривать слова, чтобы иностранец понял: – Послушай, надо им сообщить, что он нам помогал, считай, спас всех. Точно, он же говорил, что не убивал этого Крутова, по ошибке его взяли, а по поступкам свой, однозначно. Вдруг они его до утра отыщут? Не поверит же никто, что он лиходеев, как котят, придушил. Слушай, будь ласков, сходи к медсестричкам, может, пошлют кого, а? Дело срочное, вдруг завтра не очнусь, надо доложить, иначе поздно будет.
– Конечно, – Лаури успокаивающе улыбнулся, кивнул, наклонился над собеседником, – дело есть дело. Я понимаю.
Он резко выдернул из-под головы Марочкина подушку, придавил ее к лицу агента и держал двумя руками, пока тот не перестал дергаться. Лаури проверил для верности пульс – полицейский умер и больше никому ничего не расскажет. Швед мысленно прибавил еще одного большевика к своим победам, за последние несколько дней это был уже второй, неделя выдалась удачной. И вышел в коридор. Часовой все так же сладко спал, людей вокруг не наблюдалось, Лаури поднял винтовку, покачал в руках, ощутив знакомое по войне чувство уверенности. Нет, он не будет ждать, пока чекисты поймают беглеца, он сам с ним разберется. В войну им выдавали коммунистов за несколько десятков марок, здесь он тоже найдет, с кем договориться.
На винтовке не было штыка, и задушить часового подушкой Лаури не рискнул, но в больницах хватало других средств, чтобы лишить человека жизни. Швед пробрался сперва в кладовую с вещами, забрал пальто, ботинки, фотоаппарат и пиджак, в котором лежали бумажник и путеводитель. Два чемодана уехали вместе с поездом на Дальний Восток, но Лаури о них не жалел, наверняка они дождутся его на вокзале, если он решит ехать дальше. Потом он залез в каморку с бинтами и склянками. Коричневые баночки с хлороформом он помнил еще с войны, но сперва откупорил другую, прозрачную, с притертой пробкой. В склянке был спирт, Лаури почувствовал, как огненный комок прокатился по горлу, бухнул в желудок, а потом выстрелил вверх, в мозг, десятикратно усиливая чувство уверенности. Комок бинтов, пропитанный хлороформом, прижался к носу и рту часового, тот открыл глаза, попытался вскочить, но не успел, затих, свесившись с досок.
– Третий будет, – удовлетворенно сказал Лаури, вытащил из кобуры солдата наган, из кармана – пачку патронов, винтовку он брать поостерегся. – И еще несколько. Это вам за Карьяла.
Деревянное здание больницы освещалось керосиновыми лампами, сторож спал, две медсестры пили на кухне чай и разговаривали, дверь туда была закрыта. Швед подпер ее стулом, огляделся, намечая места, откуда должно пойти пламя, затушил одну лампу, пролил немного керосина на пол, потом хлопнул себя по лбу и достал из кладовки склянки со спиртом. Перетащил в свою комнату солдата, раздел его догола, уложил в кровать, а одежду разбросал по полу. Обильно полил свою комнату и комнату агента, щедро разбрызгал спирт по бумажным обоям в коридоре, а в кладовке налил побольше керосина – там огонь разгорится в первую очередь. Голубые огоньки побежали в разные стороны, перекидываясь с мебели на стены и поджигая бумажные обои. Швед не стал ждать, пока вокруг воцарится горящий ад, открыл окно в палате Марочкина, выскользнул на улицу. Если брат смотрел на него из Вальгаллы, то наверняка гордился.
К трем часам ночи пожар в больнице потушили, команда огнеборцев вместе с милицией, общественниками и двумя насосами, поливая водой стены и крышу, сумела отстоять часть здания и не дала перекинуться огню на соседние дома. Правое крыло, где лежали больные, выгорело дотла, там и крыша обрушилась, оставив торчащую к небу печную трубу, левое крыло пострадало меньше.
Из спасшихся были две медсестрички и четверо больных. Внутри оставались сторож, задохнувшийся от дыма у себя в каморке, милиционер, агент Марочкин, один пациент, иностранный корреспондент и два покойника на леднике в подвале. Медсестры утверждали, что их то ли заперли, то ли дверь заклинило, только когда из щели повалили струйки дыма, они сначала бросились спасать больных, но открыть кухню не смогли, вылезли в окно, а потом помогали снаружи пациентам выбраться. Обгоревшие трупы Марочкина и корреспондента лежали на кроватях, эти даже с места не сдвинулись.
– Задохлись, видать, прежде чем помереть, – сказал один из пожарных, – сестрички говорят, отсюда огонь начался по причине возгорания, а как занялось, уже не остановить.
Инспектор Лихой, которого подняли с кровати в половине первого, кивнул, подумал, что стреляться надо было вчера, а теперь уже поздно, придется отвечать. Штатный состав барабинской милиции за ночь уменьшился на одного агента угро и одного милиционера, который то ли сбежал, то ли сгорел до такой степени, что даже костей не осталось. Погиб иностранец, тут тоже неприятностей жди, а к утру надо еще послать в Дятлово с сотрудником ГПУ своих агентов и двух милиционеров. Из Ново-Николаевска днем должен прибыть полуэскадрон бойцов для розыска пособников бандитов, им тоже надо дать провожатых, эти начнут прочесывать поселения неподалеку от Дятлово, особенно на заимках – там и беглец мог укрыться, и сообщники Луки Лукича Парамонова. Но сначала найдут извозчика, и уж тот точно скажет, где эти сволочи прячутся. Окружной следователь наверняка помянет Лихого добрым словом, потому что главный свидетель помер, прокурор тоже не останется в стороне. Короче говоря, лучше уж кочегаром на паровозе, чем эта работа. Или в кузнецы пойти, и зарплата больше раза в два, и волнений никаких, знай только молотом маши.
Лаури добирался до места, где мог прятаться враг, окольным путем. Сначала он доехал на извозчике в Каинск, изображая пьяного, переночевал в кооперативной гостинице, обосновавшейся в бывшем особняке купца Волкова, а рано утром отправился искать фотографическое ателье. Таких в Каинске было два десятка, все они начинали работать в восемь утра, но только на одном в половине девятого не висел замок. Фотограф содрал с Лаури пятерку за срочность, зато через час молодой человек получил три карточки с лицом Хийси. И еще через пять минут он на извозчике ехал в Кандугловку по упомянутому чекистами тракту. Повозку нещадно подбрасывало на каждом ухабе, которых оказалось множество, швед думал, что у него зубы выпадут, такой тряски он не испытывал даже на булыжной мостовой в Мальме. На одной из кочек из кармана Лаури выпал револьвер, хорошо, что не выстрелил, но теперь молодой человек не только держался руками за сиденье, но еще и локтем придерживал оружие. Получив пять рублей, извозчик покачал головой, плюнул, коротко и емко выругался, щелкнул кнутом и умчался, оставив Лаури одного на улице.
Кураж, пришедший ночью, улетучился, теперь швед жалел, что не изобразил спасшегося при пожаре, сейчас бы приобретал железнодорожную плацкарту и устраивался в купе вместо того, чтобы гоняться за Хийси. Но что сделано, то сделано, Лаури поправил наган и отправился в ближайшую столовую – где, как не в злачном месте, найти нужных людей.
Со столовой Лаури ошибся – тут обедали работники советских учреждений, их приезжий иностранец не интересовал. Они быстро ели, почти не разговаривая, а без нескольких минут двенадцать вскочили и бросились бежать. Спиртное в столовой не продавали. Лаури с трудом дожевал кусок мяса в коричневой подливе, достал фотографию, показал девушке за прилавком и спросил, не заходил ли сюда этот человек. Та отрицательно покачала головой и посоветовала обратиться в милицию. Лаури расплатился, вышел на улицу, задрал голову и прочитал:
«Столовая нарпита № 2. Образцовое предприятие питания».
И ниже – «Трезвость – норма жизни».
– Скажи, товарищ, где здесь можно выпить водку? – спросил он у дворника.
– Так полдень на дворе, – удивился тот, – кто ж в обед нажирается. Вот если в ужин, понятно, желудок требует, оно же для сна и расслабления. Ты, товарищ, почему интересуешься?
– Надо, – твердо сказал иностранец, в его стране днем пили в основном те, кто не спал ночью, то есть воры и грабители.
– Так это тебе к лошадиному рынку, там, коли попросишь, нальют. Вон по той улице иди, не сворачивай, аккурат упрешься.
Федор Кулик по кличке Крапленый привык вставать поздно. Поначалу из-за того, что в деревне, наоборот, приходилось просыпаться затемно, потом, когда переехал в Москву, он вылезал из постели после обеда и до поздней ночи прогуливал шальные деньги. В банде Крапленого всегда хватало людей, подельников он не обижал, долю выделял справедливую, даже марухами делился, когда надоедали. Потом их взяли, по-глупому, на малине, после ограбления мехового магазина на Моховой. Там, как всегда, без мокрого дела не обошлось, а перед этим еще губернский банк обнесли, поэтому дали ему по максимуму, десять лет, с учетом пролетарского происхождения, которое он сам сочинил. И еще потому, что сам руки не марал, на подельников спихивал. Двоих к стенке поставили, их продавщица опознала, а Крапленого отправили на кичу, на юга. Только оттуда он сбежал год назад, вспомнил, откуда родом, да и добрался сюда. В Москве, в уголовном розыске, он проходил как Дмитрий Пантелеймонов, поэтому Федора Кулика никто пока что не разыскивал. Только проболтался он про кичу бабе своей, та – малому, а тот уже растрепал всему хороводу. С одной стороны, Федору почет и уважение, а с другой, менты рано или поздно узнают, и тогда опять тикать по большой стране. Хотя невелика потеря, в мелком поселке развернуться по-настоящему было негде, разве что местных нэпманов щипать да на станциях вагоны обносить. Большие деньги крутились в крупных городах, а туда Федор соваться боялся, легавые – они тоже не зря хлеб едят.
Крапленый вылез из-под тулупа, свесил ноги с кровати, нашаривая чуни, вышел во двор.
– Где Сенька с Клешней? – спросил он у своего помощника, который сидел на крыльце, щурясь от солнца, и швырял кусочки хлеба курам.
– Не появлялись, Федор Мироныч, небось загуляли.
– Вот оглоеды, совсем в голове нет ничего, – Крапленый повернулся, чтобы зайти обратно в дом.
– Погоди, парнишка прибегал, ну соседский, говорит, в селе иностранец появился.
– И что?
– Приехал барином жирным, на руке подсолнух, флирт шерстяной, коша с бабками[8]. Час уже сидит у лошадиного базара, словно ждет кого, червонцами трясет. В кармане машинка.
– И что думаешь?
– Или менты на живца ловят, или кого из деловых найти хочет, фраер себе на уме, рожа длинная.
– Давай, сбегай к нему, спроси, может разговор есть. А если нет, пусть тюкнут где-нибудь, да барахлишко снимут.
Крапленый успел поцапаться до драки со своей марухой, которая сыночка своего не доглядела и теперь винила в этом любовника, и только уселся позавтракать, а заодно и пообедать, как привели иностранца. Федор кивнул на стул напротив себя. Лаури уселся, с сомнением посмотрел на главаря местных бандитов. Низенький, рябой, с узким лбом и толстыми щеками, в поношенной рубахе и кальсонах с оттянутыми коленками, тот зачерпывал из миски квашеную капусту и громко чавкал.
– Ты кто будешь? – рябой вытер пальцы о рубашку, от него несло перегаром.
Лаури рассказал, что живет в Швеции, сюда доехал на поезде, который пытались ограбить, а потом его отвезли в больницу, из которой он сбежал, а теперь здесь по делам очень важным, и ему нужна помощь.
– Да, слышал. Эй, принесите-ка гостю пожрать чего и выпить, – Крапленый откинулся на спинку стула, – так чего тебе надо, мил человек? И с чего это мы тебе помогать должны?
– Ищу. Здесь есть мужик, высокий, вот такой, – Лаури встал, показал рукой, – сильный, волосы светлые, глаза тоже, очень большой. Он ехал в поезде, убежал. Я заплачу много, что есть. Хочу его найти и стрелять.
Молодой человек снял часы, положил на стол, вытащил из нагрудного кармана бумажник, а из бокового – фотографию. Все это пододвинул Крапленому.
– Вот, – ткнул он пальцем в портрет, – это ищу. Полицай сказал, он здесь.
Крапленый уставился на карточку, и словно током ударило – с картонки на него как живой смотрел легавый, который их хоровод в столице замел. Не один он там был, с кодлой ментовской, но отличился особо, до сих пор бандит помнил, как его приятеля Кирку выволок на улицу, прямо по лошадиному дерьму, и там ногу словно спичку сломал, а потом и самого Крапленого рядом уложил. И как револьвер в рот засунул, два зуба выбив, уже совсем на курок нажал, да старший ихний прикончить не дал. Бандит пощупал языком дырку в верхней челюсти, накрыл портрет ладонью. В такие совпадения он верил, всякое в жизни случалось, что обычными словами не объяснить.
– Может, и сговоримся, – сказал рябой. – А ну подробнее расскажи, где ты его видел и почему он тут должен оказаться. Как, говоришь, его фамилия?