Площадь перед церковью освещали шесть высоких фонарей Вельсбаха, они давали достаточно света, чтобы можно было различить лица. Перед входом стоял милиционер Гриша в фуражке и с амбарной книгой, он отмечал каждого, кто заходил внутрь.
– Извиняй, Серега, вход сегодня только для артельщиков, – важно сказал он, заступая дорогу и тут же отвлекся на очередного посетителя с фонарем. – Меринов, номер какой? Триста пятнадцатый? Проходи быстрее, сейчас начнется.
Видимо, Меринов был одним из последних в списке, Гриша пересчитал сделанные пометки, ставя точки химическим карандашом, поделился с Травиным папиросой и спрятал правую руку в карман, погреться.
– Что за собрание? – поинтересовался Сергей.
– Такое, брат, важное, Петр Лаврентьевич каждую субботу собирает, чтобы, значит, массам свет нести. И похвалит, и пропесочит, а иначе как народ разбалуется, чудить начнет, на это мы пойти не можем, потому что, когда трудящиеся объединяются, как один человек, идя за лучшими людьми нашей артели, тогда победа труда обеспечена… – явно чужими, заученными словами сказал Гриша, достал из кармана часы. – Ну вот где их носит? Еще троих нет, а осталось всего пять минут. Слушай, ты знаешь, где Будкины живут? Ну Вовка и братья евонные. Ах, да, откуда, ты ж не местный. Непорядок, если не придут, ну я им задам.
Он огляделся по сторонам – площадь была пуста.
– Может, успеют еще?
– Успеют, не успеют, а обязаны быть.
– Иван Будкин – это их родственник?
– Ага, только дальний, их три семьи из Меликово переехали, Вовка с братьями, еще Лизка Будкина с мужем, наша библиотекарша, он у нее столяр. И Ванька вон бобылем, которого ты вытащил из-под бревна. Все село об этом говорит, будто не меньше десяти пудов поднял, словно пушинку, а потом навзничь упал, и к Петру Лаврентичу под нож.
– Да нет, обошлось, пустяки, – Травин махнул рукой, – когда вертикально поднимаешь, ноги в основном работают, они целого человека весь день носят. Так, чуток шов разошелся, а в общем без последствий. Кстати, я ведь там не один оказался, в лазарете-то, вот скажи, ты ведь здесь все знаешь?
– По должности положено, – важно сказал Гриша.
– Эта учителка, которая из-за Ивана утопилась, вправду такая красавица была?
– Откуда про нее услыхал?
– Да мне сестричка ваша, которая Фрося, рассказала, мол, неземной красоты была, а Будкин ее променял на какую-то девку гулящую.
– Вот не держится в ней ничего, во Фроське, – сплюнул милиционер, – балаболка. Нет, обычная девчонка была, как все, курносая такая, лицо круглое, с веснушками, рыжая, ничего особенного, только что здоровая, как дылда, вот чуть ниже тебя. Парни за ней ухлестывали, но не особо, своих полон двор. Она еще нос свой воротила, к нам в мае приехала по разнарядке комсомольской, только ей здесь не понравилось, в деревне-то, уезжать в город собралась, а тут Ванька попался, ну и сладилось у них поначалу, а потом разладилось. Вот, спрашивается, чего топиться-то? Дело житейское, но спесь из нее буржуйская поперла, мещанство гнилое, за то и померла.
– И вправду по дурости, – согласился Сергей, девушка на фотографии имела с той, что описал Гриша, мало общего. – Утонула, значит?
– Ага. Уж ее Петр Лаврентич как спасти пытался, и то не смог, значит, твердо решила.
– Ну раз Петр Лаврентич не смог, то и никто не смог бы. Ну что, Будкины твои сегодня не придут?
– Ах паразиты, – спохватился Гриша, – вот заболтались мы с тобой, а ведь им здесь надо быть обязательно. Сбегать бы за ними, давай расскажу, как дом найти.
– Я дольше искать буду, давай лучше вместо тебя подежурю, – предложил Травин, – мне все равно делать нечего. Будкины, говоришь?
– Ага, вот они, разгильдяи, трое братьев, – Гриша торопливо раскрыл книгу, нашел нужный лист, – номера с двести четырнадцатого по двести шестнадцатый, как подойдут, пусть назовут фамилию, имя и номер, ты их отметь. А я мигом, посмотрю, что да как, непорядок, если кворума не будет.
Он всучил Сергею амбарную роспись, карандаш и со всех ног бросился бежать по старой улице. Не успел артельный милиционер скрыться из виду, как на колокольне ударил колокол, а шум в зале стих. Первые несколько минут громкий и отчетливый голос начальника артели произносил лозунги, они шли один за другим – про борьбу мирового пролетариата, про колхозы и решения партии, потом вступительная часть закончилась, и послышались голоса других людей. Сквозь вертикальную щель была видна трибуна, на которой, видимо, расположился Петр Лаврентьевич, Травин разглядел только молодую черноволосую женщину лет двадцати пяти, максимум тридцати, полненькую, в блузке с комсомольским значком, она стояла со скромно опущенными глазами и скрещенными спереди руками.
По часам Травина прошло пятнадцать минут, когда появился Гриша, он за шкирку тащил совсем еще пацана, а рядом важно вышагивали два здоровых парня лет двадцати.
– Часы у них сломались, у-у, оглоеды, – пожаловался милиционер, пинком отправляя пацана в зал, – Петр Лаврентич ругаться будет, и правильно. Как там?
– Началось недавно.
– Тогда я тоже пойду. Ты, если хочешь, вон в щелку посмотри, познавательно, а в церкву, тьфу, в зал собраний нельзя, там только приглашенные.
Гриша исчез за дверью, Травин еще подумал, стоит ли дальше подглядывать, но любопытство взяло верх. Когда милиционер заходил, створка не скрипела, и Сергей ее чуть толкнул, делая обзор пошире. Теперь и главного артельщика стало видно, тот стоял на самом краю и делал размеренные движения руками в такт своей речи. Поначалу было скучно и однообразно, люди вставали и рассказывали, чего добились за месяц и что думают об этом, Петр Лаврентьевич вставлял свои банальные комментарии, те из зрителей, кого Сергей мог разглядеть, скучали и перешептывались между собой. Но тут возник первый конфликт, кто-то из задних рядов начал обвинять другого в разгильдяйстве, зал оживился, головы повернулись назад, черноволосая женщина спустилась вниз, поближе к первому ряду. Голос начальника начал звучать по-другому, теперь он не уговаривал или объяснял, а приказывал, а женщина подходила к зрителям, дотрагивалась до руки или плеча и тоже что-то говорила.
Люди с каждой минутой реагировали на происходящее все живее и эмоциональнее, Сергей почувствовал, что и его начинает затягивать. Захотелось войти в зал и поучаствовать в общем обсуждении, тем более что там артельщики окончательно разошлись, они вскакивали с мест и чуть ли не в драку лезли. Чужие проблемы выплескивались наружу и тут же становились предметом спора, говорили о том, что обычный человек обычно хранит в себе, но даже какие-то интимные тайны никого не смущали, и мужчины, и женщины ничуть не стеснялись и в выражениях, и в темах для обсуждения. Главный артельщик не отставал от других, но держал толпу в руках, было слышно и отчасти видно, как те или другие быстро меняли свое мнение, стоило начальнику высказаться «за» или «против».
– Стоп! – громко скомандовал Петр Лаврентьевич.
И все замерло. Зрители послушно уселись на места, уставились на трибуну, Травин бросил взгляд на часы – он провел около двери сорок пять минут, они пролетели практически незаметно. Голова слегка кружилась, может быть, от потока информации или от сладковатого запаха, идущего из зала и перебивающего все остальные.
Черноволосая девушка звонким голосом запела «Марш Красной Армии», зал подхватил, глаза людей горели, когда они выкрикивали: «Мы раздуваем пожар мировой, церкви и тюрьмы сровняем с землей», Сергей поймал себя на том, что тоже подпевает, плюнул и отодвинулся подальше от двери. Он вышел на крыльцо, когда Петр Лаврентьевич снова начал вещать правильные слова о дружбе, любви и проклятом империализме.
– Прям Кашпировский какой-то, – Травин глубоко вдохнул прохладный воздух, шумно выдохнул, голову резко кольнуло и отпустило, мелькнул и пропал неясный образ полного зала людей, встающих и волной поднимающих руки, и мужчины на сцене, в черной водолазке, с короткой прической под горшок, – два дня, и меня здесь не будет, пусть живут, как хотят, лишь бы не вредили никому.
Ветер качал газовые фонари, отчего тени ритмично двигались, холод проникал под рваный тулуп, молодой человек поежился и решил, что достаточно погулял перед сном, и что неплохо бы было купить что-то из верхней одежды заместо той, что осталась в поезде. Лавка рядом с церковью приглашала зайти двумя освещенными окнами и приоткрытой дверью. Внутри теснился прилавок со скобяным товаром и махоркой, на табурете сидел незнакомый мужчина в возрасте, при виде Травина он сморщился, словно кислого пожевал, но постепенно лицо торговца разгладилось и даже обзавелось улыбкой.
Сергей вышел из лавки с новой кожаной курткой на меху, грубо пошитой, но хорошо выделанной, она обошлась ему в пятьдесят рублей, которые Травин обещался отдать утром. Торговец искренне считал, что надул городского минимум на червонец, а городской считал, что удачно прибарахлился – в последнее время мануфактурные товары из псковских магазинов начали стремительно исчезать. К куртке шли рукавицы с прошитым указательным пальцем, их Травин обнаружил в кармане уже на улице. Тулуп пришлось оставить, мужчина обещал его выбросить, но Сергею казалось, что одежде выпал шанс на вторую жизнь.
Соседнее здание, в котором располагался сельский совет, он же школа, он же лазарет, было погружено в темноту, молодой человек остановился напротив него, хотел было закурить, похлопал себя по карманам, вспомнил, что последние четыре папиросы оставил в тулупе, и подумал, что надо бы купить еще курева, в лавке на видном месте лежала моссельпромовская «Красная звезда». Он развернулся и увидел, как хозяин торговой точки закрывает ее на замок.
– Рабочий день окончен, – местный коммерсант зажал ключи в кулаке, – завтра приходи к десяти и деньги не забудь.
Спорить с ним не имело смысла, решительное лицо торговца говорило о том, что за свое свободное время тот готов биться до последнего. Травин проводил его спину взглядом и тут заметил, что в окне сельсовета что-то блеснуло, словно внутри кто-то ходил со свечой. Возможно, это Будкин очнулся и теперь выписывал круги по помещению или сестричка Фрося следила за пациентом. Сергей рассудил, что вполне может зайти и проведать человека, из-за которого рискнул если не жизнью, то здоровьем, и между делом порасспросить и о погибшей учительнице, и о девушке с фотокарточки. У спасенного со спасителем обычно устанавливается эмоциональная связь, многое из того, что человек хотел бы скрыть, выплывает наружу, когда Будкин окончательно придет в себя и замкнется, то Травин будет уже далеко. А тайна, может быть, и яйца выеденного не стоит.
Дверь открылась от легкого толчка, Сергей шагнул в темный коридор. Он помнил, что надо пройти прямо, а потом свернуть, и там будет комната, где его лечили. Будкин должен находиться где-то рядом, никто не размещает палату вдали от процедурной или операционной комнаты и не запирает пациента, которому может в любой момент понадобиться помощь, значит, останется только поискать в глубине здания. Ковровая дорожка на полу скрадывала шаги, Сергей не опасался нападения, но на всякий случай держался настороже. Отблески света он заметил, когда прошел классную комнату, в соседней кто-то шуршал. Травин толкнул приоткрытую створку – на тумбочке стояла керосиновая лампа, тускло освещая помещение и его обитателя Ваню Будкина, который лежал на кровати, глядя в потолок неподвижными глазами. На губах парня запеклась кровь, из груди торчал нож. Этим или очень похожим на него ножом Сергей сегодня резал на кухне у Сазоновых окорок. Он поднял лампу повыше, чтобы осветить угол, откуда доносились звуки – там на корточках сидела Поземская, обхватив себя руками.
– Я думала, что лучше случая не представится, – учительницу трясло, она говорила невнятно, поджимая губы, – этот ублюдок должен сдохнуть, а говорили, он выкарабкается. Он ведь сдох, правда?
Будкин был определенно мертв. Пульс у тела не прощупывался, конечности оставались пока что мягкими и теплыми, а вот пальцы заметно остыли. Кроме раны в груди, Травин насчитал еще пять, две поверхностных, по ребрам, и три глубоких, их было достаточно, чтобы отправить Ваню на тот свет. Крови из них вытекло совсем немного, и это наводило Сергея на определенные мысли. Травин еще раз обошел комнату по периметру, снова вернулся к Ивану. Насколько он помнил, тело начинает остывать только через два-три часа, если покойный умер в горизонтальном положении, через это же время кровь скапливается внизу, в районе спины, и из верхних разрезов не потечет. От нанесенных ран шли ручейки крови, свежей на вид, Сергей размазал один из них пальцем, зачем-то понюхал. Так делали эксперты-медики на вскрытии, когда он служил в уголовном розыске, а не так давно его старый знакомый Ляпидевский прочитал Травину целую лекцию о том, что случается с кровью после смерти. Большую часть его слов Сергей не понял, тем более что Фима, когда принимался что-то объяснять, делал это очень эмоционально, но некоторые моменты, наложенные на предыдущий опыт, в памяти отложились. Например, то, что кровь при внезапной смерти через полчаса, максимум час, становится жидкой и остается такой почти сутки. Вслух этого Травин говорить не стал, на кровати лежала жертва со смертельными ранениями, которая ему уже ничего сказать не могла, а в углу сидел, как ни крути, убийца, точнее, человек, который считал себя убийцей и которого следовало допросить, причем сделать это нужно было по горячим следам.
Пока молодой человек осматривал тело, Поземская сидела в углу и молчала. Прорвало ее в ответ на простой вопрос.
– Что же он тебе сделал?
– Тосю убил, – слишком твердо ответила Поземская.
– Тося – это прошлая учительница?
– Да.
– А как ты сюда попала? Я на площади стоял, и тебя не видел.
– Второй вход, на двор ведет.
– Давно пришла?
– Что?
– Пришла, говорю, давно?
– Не знаю, – в голосе учительницы появились истеричные нотки.
Травин достал из кармана карточку, показал Поземской.
– Откуда у вас это? – та попыталась выхватить фото из рук, но Сергей тут же убрал картонку обратно в карман.
– Так это она? – уточнил он – Тося?
– Да.
Сергей покачал головой.
– Фамилия у Тоси была такая же, как у тебя?
– Нет, Звягина. Антонина Звягина.
– Она была рыжей, с круглым лицом, ростом вот такая?
Анна Ильинична попыталась взять себя в руки.
– Не говорите чепухи, – сказала она – Тося была черненькая, как я, и ростом такая же.
Сергей кивнул, на фото именно такая девушка стояла рядом с Поземской.
– Прошлая учительница была рыжей, – уточнил он. – Может, перекрасилась?
– Не знаю, я не понимаю, – растерянно сказала Поземская, – Тося поехала сюда в феврале, последнее письмо я получила в апреле, а потом в окркомпросе мне сказали, что умерла она здесь. Да вам какое дело, я должна была отомстить, понимаете? Должна. Нет, вы не понимаете.
– Не понимаю, – признался Сергей. – Не складывается пока что, мне бы Будкина порасспросить, но ты его пришила невовремя. Говоришь, твоя подруга, или кто она там тебе, приехала сюда в феврале? А вот Гриша, который называет себя милиционером, утверждает, что в конце весны. И что была она рыжей, круглолицей, с веснушками, а ростом почти как я. Наверное, пониже все-таки, но не суть. Не сходится. Ты узнавала, как звали прежнюю учительницу?
– Нет, – призналась Поземская, – тут о ней старались ничего не говорить, но я уверена, что это моя Тося. Была уверена.
– Значит, – Сергей кивнул на лежащее на кровати тело, – ты убила не того человека. Не скажу, что совсем невиновного, но не того.
До учительницы наконец дошло. Она закатила глаза и упала в обморок.
– Вот так женщины решают проблемы, – вздохнул Травин, – переходя в бессознательное состояние. Как опоссумы.
Он пошлепал учительницу по щекам, оттянул нижнее веко, убедился, что та не притворяется, выглянул в коридор, потом еще прошелся по другим помещениям, чтобы проверить – нет ли кого в сельсовете. Многие двери оказались заперты, но за ними тоже стояла тишина, выходило, что они тут с Поземской одни. Живые. Выгораживать ее молодой человек не собирался, равно как и обвинять в том, что она не совершала, но, если учительница окажется в руках местного правосудия, правду он уже не узнает. Поэтому правосудие вполне могло подождать. Он вытащил нож из груди Будкина, подхватил учительницу на руки и направился к черному ходу.