Простой американский парень?

Вы прочли или собираетесь прочесть интереснейшую книгу Джона Скотта «За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали», интересную тем, что она наиболее правдив и наименее предвзято описывает самый славный период во всей истории России. И у меня, помимо разъяснения того, что современному читателю будет не понятно, возникло желание высказаться по нескольким вопросам уже не историческим, а принципиальным вопросам организации русских людей, и даже не на великие дела, а просто на какое-то дело, которое нужно делать совместно. Поэтому простите меня, но я буду давать обширные цитаты, чтобы вы не теряли время на возврат к прочитанному.

Но сначала о книге, повторю, лично для меня очень интересной книге, повествующей о строительстве Магнитогорска и славной Магнитки. И о ее авторе – как бы, простом американском парне Джоне Скотте.

Писал книгу (с высоты моего сегодняшнего возраста) паренек. Это, по сути, мемуары парня, которому едва минуло 20, и которого распирало от желания стать писателем (никогда не понимал таких людей, еще не живших, но уже пытающихся писать). Парня, который в зиму на 1933 год приехал в Магнитогорск, как-то подозрительно быстро освоил русский язык, и начал строить очередную доменную печь на правах обычного советского рабочего и совместно с ними. Правда, опубликовал он свою книгу несколько позже – осенью 1941 года. В это время США еще не были в состоянии войны и в союзе с СССР, но тесная связь с Британией, скорее всего, требовала от издателя и Скотта корректного отношения к уже официальному союзнику Британской империи – СССР. Это важно учесть.

В книге содержатся воспоминания о том, что было пережито Скоттом с 1933 по 1938 год, то есть, до возраста, когда ему исполнилось 26 лет (еще достаточно юного), и его оценки увиденного. Это как-бы мемуарное и публицистическое произведение. В данном случае я подчеркиваю возраст Скотта для снисхождения к его «ляпам», и к его неспособности разобраться в вопросах техники и технологии. Кроме этого, биограф сообщает о нем следующее:

«В 1929 году Джон Скотт начал учиться в Экспериментальном колледже Висконсинского университета… В Экспериментальном колледже обучение велось по программе для того времени радикальной: не было ни экзаменов, ни классов, профессора и учителя жили вместе со студентами, а курс, сфокусированный на изучении древнегреческой культуры, предусматривал анализ моральных и политических ценностных категорий западной цивилизации».

Нельзя требовать понимания конкретного и сложного производства получения чугуна, стали и проката от парня, закончившего эдакую гуманитарную школу, и (перед поездкой в СССР) пару месяцев, посещавшего курсы сварщиков. От молодости и гуманитарного образования должна проистекать и беспомощность Скотта перед мало-мальски сложными числами, которые он обязан был давать (о чем позже). Конечно, Скотт – это не нынешний выпускник экономического вуза, для которого квадратный корень из 100 и вопрос, из чего состоит золотовалютный резерв, – запредельная мудрость. Но все же.

Скажем, чтобы показать, как рванул вперед Магнитогорский комбинат уже в 1935 году, Скотт прилагает фотовырезки из какой-то местной магнитогорской газеты с числами производства комбината, а они там даны без размерности, просто числами: в июле – 30338, в августе – 28565, в сентябре – 27006 и в октябре – 39005. И Скотт предваряет эти числа фразой: «Ежемесячная проектная мощность комбината, как это было подсчитано немецкими промышленниками, составляла 26 660 тысяч тонн». Ну не могла давать Магнитка 26 миллионов тонн стали и чугуна в месяц ни по проекту, ни по факту! Для сравнения, в те годы все США, находившиеся на первом месте в мире по производству черных металлов, выплавляли 56,2 млн. тонн. В год! А по Скотту Магнитогорский металлургический комбинат производил 28 миллионов тонн в месяц??

Без сомнений, причина этой нелепости в том, что в газете были даны числа производства в рублях, но для Скотта это оказалось слишком сложно. Он «не чувствовал» числа, как их, обычно, чувствует технарь. Да и в более простых расчетах (кроме расчета карманных денег) Скотт не особо блещет. Скажем, вот он описывает досуг магнитогорцев 1938 года:

«Джо интересовали театр и кино. В Магнитогорске было десять театров, в которых могли одновременно разместиться 9 тысяч зрителей. Все эти театры при клубах, и поэтому мы пошли взглянуть на эти клубы, которых в городе насчитывалось двадцать три.

Деятельность клубов была весьма разнообразной – работали драматические кружки, спортивные секции, в том числе секции шахмат и шашек, литературные и художественные группы. Деньги на их содержание поступали от профсоюзов или из ассигнований на культурные нужды, выделяемых управлением комбината. Здесь не взимались клубные взносы, и все вечера, пикники и мероприятия проводились на общественной некоммерческой основе…

Мы пошли посмотреть фильм в кинотеатр «Магнит», вмещавший тысячу зрителей. Ежемесячно около двадцати тысяч человек посещали кинотеатры, это означало, что средний магнитогорский взрослый житель ходил в кино один раз в шесть недель. Здесь показывали в основном советские фильмы, но иногда демонстрировали и зарубежные киноленты, например «Огни большого города», «Под крышами Парижа», «Новые времена» и «Петер», а иногда и какой-нибудь ковбойский фильм (вестерн), снятый пятнадцать или двадцать лет назад».

Если средний магнитогорский житель ходил в кино один раз в шесть недель, то при месячном посещении кинотеатров в 20 тысяч человек получается, что в Магнитогорске жило всего 30 тысяч взрослых. Но Скотт чуть выше сообщает, что всего в Магнитогорске жило 220 тысяч человек! Кроме этого, даже при скромных залах в среднем на 400 зрителей (в новых клубах!), 23 клуба и тысячный кинотеатр способны были вместить свыше 10 тысяч зрителей за раз, а при обычных пяти киносеансах или спектаклях, пропустить 50 тысяч зрителей в день. Какое уж тут, к черту, «один раз в шесть недель»!

Спустя 30 лет я после окончания института начал заниматься практически тем, что и Скотт, – в степи Казахстана вводил в работу печи строящегося металлургического завода, и должен сказать, что и я, и мои товарищи даже при наличии у всех телевизоров, «ходи в кино» 2–3 раза в неделю.

Но Скотт, все же, хорош тем, что он американец, то есть, не стесняется и стремится описать быт в числах – сколько кто получает зарплаты, какие цены, что есть в магазинах, – делает то, чего от отечественных мемуаристов не дождешься. Поэтому от него можно много узнать о конкретной жизни в то время. Правда, Скотт на все смотрит с позиций своих, американских мерок, поэтому кое-какие его выводы наивны и вызывают улыбку, но к этому тоже надо отнестись с пониманием.

Не устаю напоминать, что все мемуаристы стучат себе в грудь, распинаясь в собственной объективности (Скотт не оригинал, и тоже начал с этого), в связи с этим, очень полезно понять отношение мемуаристов к тому, что они описывают, и к тем, кого они описывают. Образно говоря, если мемуарист не любит Иванова, то сложно ожидать, чтобы он написал об Иванове что-то хорошее, зато он вспомнит Иванову мельчайшую соринку в глазу, ну, а если автору нравится Иванов, то сомнительно, чтобы мемуарист сильно налегал на описание недостатков своей симпатии. И нам, само собой интересно понять, как относился к СССР Скотт, чтобы в свою очередь понять, как относиться к даваемым им фактам, – безусловно верить или не спешить?

А в случае с Джоном Скоттом это вопрос очень интересный.

Простой американский «левый»?

Как сообщают биографы Скотта, и его отец, профессор университета, и сам Джон были «левых взглядов». Что это на деле означает, понять не просто.

С одной стороны, Скотт в СССР закончил вечерний Коммунистический институт, что должно подтверждать его левизну. Но, с другой стороны, у него практически нет ни единого хорошего слова о советских коммунистах, как таковых, и даже если ему при описании вообще нельзя обойтись, чтобы не упоминать о коммунистах, то он их хвалит сквозь зубы. Зато легко высказывает довольно презрительное отношение к тому, что он изучал в институте, и у него прямо выпирает неприязненное отношение и к Сталину, и вообще к большевикам у власти.

Хотя, напомню, по тогдашней ситуации для США, ему так писать было нельзя. Посему Скотт и старается хвалить, но у него неприязнь вырывается автоматически. Вот Скотт пишет о темпах строительства: «Несмотря на трудности, работа шла гораздо быстрее, чем предполагали наиболее оптимистично настроенные иностранцы, однако намного медленнее, чем этого требовали химерические планы Советского правительства». Но вот зачем так – «химерические», если опережали даже те темпы, на которые способны были иностранцы? И ведь высказался Скотт по вопросу, в котором разбирался, как баран в апельсинах. Зачем он так написал?

Вот В. Машковцев, антисоветчик, каких нынче развелось, как лебеды на заброшенном огороде, написал работу «История Магнитки». Но даже этот антисоветчик понимает, что невозможно обойтись без примеров того энтузиазма, который владел строителями, к примеру: «Строительство плотины в 1930 году было не только самым значительным, но и самым драматичным событием. Первостроители отпраздновали трудовую победу, провели прямо на плотине демонстрацию, а комиссия во главе с академиком Г. О. Графтио пришла к выводу, что сооружение не пригодно к эксплуатации, может разрушиться при заполнении водоема. Для укрепления плотины необходимо было построить флютбет. И как можно быстрее – до наступления весеннего паводка. И 18 января 1931 года началась новая трудовая эпопея первостроителей на плотине. Лютые морозы и ветры мешали проведению работ. Американцы предложили возводить тепляки. Но начальник строительства плотины М. Н. Степанов нашел другое техническое решение, позволяющее решить проблемы более быстро и дешево, без теплячков. И вновь загремели славой коллективы техника И. Р. Цехмистренко, инженеров Г. К. Левицкого, М. А. Тамаркина…».

У Скотта, пять лет прожившего в Магнитогорске и проработавшего на комбинате, ни о чем подобном нет ни слова! Только сообщения о производственных травмах, авариях и искреннее сочувствие ссыльным кулакам и работавшим на стройке заключенным, которые по своей численности и характеру работ никакой погоды не делали. Кстати, даже о том, что они постоянно вредили, Скотт пишет скупо и с сочувствием к вредителям.

«Один мастер, работавший на доменной печи, весьма откровенно критиковал Советскую власть. Он сильно пил и под действием водки становился очень разговорчивым. Однажды в присутствии нескольких иностранцев он открыто хвастался, что «устроит аварию и уничтожит завод». Вскоре после этого разговора в искореженных лопастях одной из импортных немецких газовых турбин был обнаружен увесистый гаечный ключ. Рама турбины дала трещину, и практически вся машина была загублена, а это означало, что весь труд пошел насмарку и убытки составили несколько десятков тысяч рублей. Через несколько дней этот мастер был арестован и сознался, что это его рук дело. Он получил восемь лет.

Еще один случай, с которым мне пришлось столкнуться лично, в любой другой стране также рассматривался бы как саботаж.

В Магнитогорске сооружалась вторая очередь электростанции, занимались монтажом и установкой двух больших (24 тысячи киловатт) турбин. На тех участках, где бетонировали фундамент и цементировали крыши, работали бывшие кулаки. Как и на многих других советских стройках, установка оборудования началась до того, как было полностью закончено строительство здания. Таким образом, огромная турбина была установлена и на ней уже трудились механики, а вокруг все еще работали бывшие кулаки, заливавшие цемент.

Однажды утром механики обнаружили измельченное стекло в основных подшипниках и в кольцах изоляторов со смазочным веществом большой турбины. Измельченное стекло очень быстро разрушает подшипник. Было немедленно проведено расследование, обнаружили несколько ведер, наполненных стеклом, рядом с сарайчиком, куда бывшие кулаки утром приходили отмечаться о своем выходе на работу.

В конце двадцатых и в начале тридцатых годов были ликвидированы кулаки – богатые крестьяне. Их имущество было конфисковано и передано колхозам. Этих людей отправили на различные стройки приблизительно на пять лет для перевоспитания. Некоторые из более молодых, как мой друг Шабков, действительно перевоспитывались, но большая часть старых и пожилых кулаков были полны горечи и отчаяния. В своей слепой ненависти они готовы были пойти на все, чтобы отомстить Советской власти.

Но Советская власть – понятие абстрактное, отомстить ей трудно. Вокруг были только рабочие, инженеры и другие бывшие кулаки, работавшие на строительстве. Однако оборудование и машины были символами новой власти – той силы, которая конфисковала их имущество и отправила их в эту степь заливать цемент. И потому они наносили ответные удары этому оборудованию».

Получается, что за пять лет, Скотт слышал всего о двух случаях вредительства, между тем, даже Машковцев приводит свидетельство ветеранов Магнитки о том, что для предотвращения непрерывных диверсий, актив стройки ночами не спал: «В конце 20-х годов в эти станицы возвратились из Китая около 300 человек реэмигрантов, активных участников дутовских, семеновских и колчаковских банд. Некоторые из них и были организаторами вредительства на Магнитке. А делать это было не так трудно. Электропровода, разбросанные по Магнитке на десятки километров, легко было замкнуть и тем самым оставить стройку без энергии и света… В то же время начинался обычно пожар на складе или в бараке и разрыв водопроводных труб. Характерна еще одна деталь: часто, бывало, так, что во время пожаров паровоз с поездом вдруг станет на переезде, не давая проезда пожарным. Положение создалось исключительно напряженное. Враг был неуловим, потому что он был среди нас и вредил исподтишка. Ночами приходилось быть особенно начеку».

Ну, вот как понять такой подход к описанию увиденного Скоттом, как бы «левым» по убеждениям? Каким таким «левым» он был? Возможно, он троцкист, поскольку, не смотря на открытую кампанию борьбы с троцкизмом в СССР в это время, у него нет ни единого упоминания о троцкистах. Ну, вот для какого социализма эти песни: «Миллионы людей, сосланные в Сибирь (политические, раскулаченные), были племенем, потерянным для общества. Они стали жертвами, возложенными на алтарь Революции и Прогресса». А эти: «Мне кажется, у Советского Союза нет блестящего будущего. Если партия не сможет вернуть себе, хотя бы частично, прежнюю роль ведущей силы в стране и если ей не будет разрешено пропагандировать основные социалистические принципы, то не будет того цементирующего влияния, которое могло бы препятствовать деморализации и разрушению идеологии, заменяющей молодежи веру или религию». Какая и когда у ВКП(б) раньше была большая ведущая роль, чем в 1938 году? При Троцком?

Интересно, что Скотт имел каких-то мощных покровителей в Москве, по крайней мере, об этом свидетельствует такой штрих: «Например, в Челябинске я заходил в горком партии, к главному редактору местной газеты, в управление милиции и разговаривал со многими людьми. Никто из них не хотел мне сказать, какова численность населения города. У меня были рекомендательные письма из Народного комиссариата по иностранным делам, но никто не обращал на них внимания. Бюрократия боится говорить иностранцу что бы то ни было».

И, в общем-то, правильно боялась. Наркомат иностранных дел в те времена был донельзя троцкистским.

Еще один штрих, тщательно скрываемый под левым интернационализмом Скотта, но прорывающийся время от времени, – расизм. К примеру, Скотт, как вы увидите дальше из примеров (которые даны в подтверждение совершенно иных тем), постоянно пишет о грязи, так сказать, к месту и не к месту. Вообще-то, в начале строительства такого объекта, о чистоте, в общем, и говорить не приходится, однако! Вот он описывает рабочую столовую (я дам это описание к соответствующей теме), сообщает, что при ней были умывальники, но совершенно не по теме сообщает американцам: «Никто никогда не мыл руки зимой в столовой № 30». Это почему? Пишет, что 70 % (а с украинцами и белорусами все 80) рабочих были русскими (у которых в обычае не брать в руки хлеб грязными руками), и они руки не мыли?? Потому, что зима? Но уральской зимой любая вода теплее воздуха. Или: «В Магнитогорске электроэнергию в жилых домах отключают с 9 часов утра до 5 часов вечера и с 2 часов ночи до 5 утра. В начале февраля в этом регионе Урала начинает темнеть с 5 часов пополудни и темно до 8 часов утра. Такая система экономии не позволяет пользоваться утюгами, электроплитами и т. п. в дневное время. Она также мешает старому русскому обычаю спать при свете, чтобы клопы не вылезали из щелей». Даже так?? Как много русский может узнать от американцев о старинных русских обычаях! Порой Скотта тянет на описание грязи даже тогда, когда он сам делает опровергающий вывод. Скажем, описывает грязь в больнице и тут же итожит: «были соблюдены элементарные правила стерилизации и санитарии».

Кстати, Скотт сообщает: «Большинство жителей мылись в общественных русских банях, которых было очень много», – однако Скотт, почему-то, не пишет ни об этом действительно старинном русском обычае, ни о том, что он сам хоть раз посетил баню и, вообще, когда-либо мылся или его тянуло помыться.

Кстати, есть американский «вестерн», в котором герой хвастается, что не мылся никогда в жизни, считалось, что вши хуже приживаются на грязном теле.

Простой американский шпион

Когда читаешь мемуары, уже имея жизненный опыт и опыт их прочтения, то сразу понимаешь, что именно прочтешь или чего в этих мемуарах не будет. А если вдруг не видишь ожидаемого или читаешь совсем не о том, что можно было ожидать от данного автора, то, волей-неволей, возникает вопрос, а почему так? Вот и при чтении книги Скотта у меня этот вопрос постоянно возникал.

Биограф Скотта сообщает: «Будучи студентом Экспериментального колледжа, Джон Скотт мечтал стать писателем. В годы учения он написал роман и несколько эссе о культурной элите в древних Афинах и роли мыслителя и писателя в современной ему Америке». Как и следовало ожидать, роман оказался никому не нужен, а очередной роман, который Скотт, по его словам, писал в СССР, тоже никого не заинтересовал. Итак, по распространяемой им же легенде, Скотт хотел стать романистом. Это глупость, но не преступление. Однако, как романиста его должны были интересовать люди, их судьбы и разные истории из их жизни.

И первое, что меня удивило – в его книге (за редчайшим исключением) практически нет людей: нет персонажей его будущих романов, нет описания ни его советских приятелей, ни товарищей по работе, ни начальников – нет ни их фамилий, зачастую нет даже имен, ни каких-либо случаев, в которых они участвуют вместе со Скоттом. А ведь Скотт пять лет жил в их кругу, в одном с ними бараке, потом в одном с ними доме!

Но это не все. Из книги следует, что он постоянно общался со многими людьми и, так сказать, брал у них интервью, поскольку, как и чуть позже Рихард Зорге в Японии, представлялся собеседникам как журналист и будущий писатель. Судя по всему, он разговаривал со всеми первыми руководителями города и комбината, и описание кое-кого из них в книге есть, причем, довольно подробное. Но если присмотреться к этим описаниям, то в книге, за редчайшим исключением, не представлен никто, кто на момент ее издания мог быть жив, и находиться в СССР. Скотт охотно и подробно описывает только тех, кто, по его мнению, уже был расстрелян или сидел.

(Между прочим, он подкузьмил А. П. Завенягина, второго директора Магнитки. Дело в том, что в 1935 году Завенягин соблазнился работой в НКВД и перешел на строительство Норильского металлургического комбината, который строил НКВД. Делалось это без огласки, а Скотт понял его исчезновение из Магнитогорска так, что Завенягина арестовали, посему выдал все, что о Завенягине думал, и что от него и о нем услышал, типа: «Очевидно, в Магнитогорске его опьянила полнота власти. Он стал бюрократическим тираном. … Проведенная на комбинате чистка, ответственность за которую частично лежит и на нем, лишила Магнитогорский комбинат нескольких лучших инженеров. На комбинате не было заметно никаких значительных изменений к лучшему, когда им руководил Завенягин».

Так вот, в официальной биографии Завенягина в Википедии сказано: «Родился в семье машиниста на станции Узловая», – ну, и поскольку он из НКВД, то как-то застенчиво не упоминается его национальность. А Скотт простодушно брякает: «Завенягин был сыном бедного еврейского разносчика». Вот так взял и ни за что, ни про что понизил человеку градус пролетарского происхождения).

Еще. Скотт, судя по тексту своей книги, в области техники остался дилетантом, это следует из того, как он описывает технику и технические проблемы, скажем, аварии. Это удивительно, поскольку он, все же, пять лет работал сварщиком и оператором коксохимического производства, он, по его словам, даже начал учиться в вечернем металлургическом институте. Тем не менее, у Скотта нет ни слова, ни об одной технической подробности того, чем даже лично он пять лет занимался! Остается впечатление, что его техника вообще не интересовала. Казалось бы, романист, что от него требовать?

Но, в то же время, книга переполнена числами, характеризующими подробности экономического потенциала Магнитки и самого города, явно взятыми из местных газет или каких-то документов. Мало этого, сознавая неуместность их в тексте в таком количестве, Скотт вывел часть этих данных в приложение к книге. Должен сказать, что в целом такое, систематизированное за длительный срок собрание данных, для узкого специалиста просто клад. Поясню почему.

Вот я в связи с этой работой решил ознакомиться с состоянием черной металлургии СССР по энциклопедии тех лет. И в Энциклопедической статье о черной металлургии СССР собрана уйма разных чисел – производство чугуна, стали и проката и в США, и в Европе, и в царской России, и на каком месте в мире в этой области СССР, и превышение в процентах производства одной пятилетки над другой. Но! Но только нет чисел производства продукции черной металлургии в общем по СССР. То есть, числа производства черных металлов в СССР были экономическим и военным секретом Советского Союза.

Так вот, даже по тем числам, что привел в книге Скотт, специалист может оценить не только текущее производство базовых видов продукции уральского региона, но и потенциал того, что этот регион может произвести в будущем. Скажем, у Скотта есть даже проценты загруженности работой рудничных экскаваторов и смесителей бетона! Даже журналисту, специализирующемуся на экономике, все эти числа не нужны, а зачем они романисту Скотту? Тем более, что он, как я написал выше, сам не понимал этих чисел, следовательно, не мог использовать в своих будущих романах.

У меня один ответ: КТО-ТО поручил ему сбор этих данных. А когда созрела конъюнктура для написания книги, у Скотта просто не оказалось для объема книги иного необходимого материала. И он совал в текст книги данные, хотя бы мало-мальски пригодные для любящего статистику американского читателя, а в приложении, судя по всему, вообще вставлял фотографическим способом таблицы из газетных вырезок, привезенных из Магнитогорска.

Еще удививший меня момент. Советский Союз закупал оборудование заводов за рубежом и вынужден был приглашать зарубежных специалистов для монтажа и пуска в эксплуатацию этого оборудования. Платил им много, рубль был свободно конвертируемый, а этим специалистам разрешалось вывозить рубли за рубеж, где они меняли их на любую валюту. Но Скотт не был таким специалистом, он работал на правах и с зарплатой советского рабочего, ему не разрешалось вывозить за границу рубли, да у него их, по идее, и не могло быть много. И Скотт жалуется, что когда он собрался в отпуск в США, то ему не обменяли рубли, в связи с чем, ему не на что было купить билет. Но он билет купил, мало этого, за рубежом, судя по всему, у него было много денег, по крайней мере, все покупки, которые он сделал в США, не уместились в обычные чемоданы и следовали за ним обратно в СССР багажом. Откуда деньги? Получается, что у этого «левого» была еще одна зарплата?

Еще, удививший меня момент. Поскольку вывозимые за рубеж рубли надо было обеспечивать золотом и валютой, то СССР был крайне заинтересован, чтобы иностранные специалисты как можно больше рублей оставили в СССР. Им в Магнитогорске построили фешенебельные коттеджи, предоставляли автомобили и всяческие услуги, мало этого, иностранные специалисты имели отдельный магазин, в котором было все, разумеется, с красной и черной икрой, как наиболее дорогими продуктами. А в самом Магнитогорске в 1932–1933 году в магазинах практически ничего не было, мало того, по сообщениям самого Скотта, строители Магнитки голодали.

Но в этом специальном магазине отоваривались только иностранные специалисты по специальным разрешениям советской власти. И Скотт такое разрешение получил! Казалось бы, чего удивляться, ведь он американец, и американцы-специалисты устроили и ему такое разрешение. Да, и Скотт так это объясняет. Но, во-первых, американским специалистам для этого надо было очень сильно постараться уже потому, что в самом городе был страшный дефицит всего, во-вторых, а с чего бы это капиталисты старались для левого, овладевающего основами коммунизма в Коммунистическом институте? Значит, кому-то было очень надо, чтобы Скотт не перепугался голодного существования, не перепугался трудностей и не сбежал из Магнитогорска раньше времени?

Еще, удививший меня момент. Скотт жалуется, что во время своих отпусков не мог получить от профсоюза путевку в места отдыха СССР. Для меня это удивительно, поскольку он же хвастается своим знакомством со всеми первыми руководителями комбината и города, да и пропуск в спецмагазин ведь получил, а это было гораздо труднее, чем получить путевку или съездить на Кавказ дикарем, что, кстати, было бы полезнее и для будущих романов. И вот, как бы, по причине отсутствия путевок, Скотт в каждый отпуск путешествовал по Уралу. Казалось бы, а чего удивляться? Урал красив и разнообразен. Однако Скотт-то путешествовал не по примечательным местам с точки зрения красот природы, а по уральским заводам, где с помощью еще остававшихся иностранных специалистов устанавливал связи с советскими работниками этих предприятий. Конечно, с моей точки зрения, осмотреть любой завод гораздо интереснее, чем какую-то ландшафтную достопримечательность. Но ведь Скотта не интересовала техника, зачем же он тратил время отпуска на посещение заводов?

Еще, удививший меня момент. Его «попросили» уехать из Магнитогорска в 1938 году, между тем, Скотт продолжал получать информацию с Урала и в 1939, и в 1940 годах. От кого и почему?

У британского разведчика вычитал, что в МИ-6 учат разведчиков: если ты увидел за спиной подозрительного человека, то ничего страшного нет, если ты его увидел второй раз, то это совпадение, но если заметил его и в третий раз, то за тобой ведется слежка. И я бы просто пожал плечами от одной или двух из перечисленных странностей Скотта, но когда их столько, то это вызывает соответствующие мысли.

Переводчик и издатели Скотта в СССР уже во времена перестройки, сделали ему медвежью услугу – опубликовали вместе с книгой и части донесений Скотта Государственному департаменту США (ЦРУ США было создано только в 1947 году), поясняя, что это, де, работники посольства США в СССР имели такое правило – расспрашивать об СССР всех американцев. Эти отрывки только за 1938 год, разумеется, гораздо короче текста книги, но они существенно более информативны и, главное, Скотт не стеснялся специфическим жаргоном, типа «как мне удалось узнать из надежных местных источников информации». Становится понятно, почему в его книге нет ни имен, ни описания его знакомых – это его «надежные источники информации», а их надо было беречь от подозрений и в 1941 году.

Ну и: «Количество продукции, выпускаемой Магнитогорским металлургическим комбинатом, возрастает. Ежедневная выработка чугуна достигает 4500 тонн, а выработка стали – еще больше. Однако Челябинский тракторный завод изготовляет только около сорока единиц продукции в сутки. Несколько лет назад этот завод производил 50 тысяч тракторов в год. Такое снижение было вызвано прежде всего тем, что начали использовать дизельные двигатели, и, возможно, частично еще и тем, что часть заводского оборудования была продана «Станкострою» – большому челябинскому заводу, производящему танки для Красной Армии… Стало абсолютно невозможно попасть на большой Уральский завод тяжелого машиностроения в Свердловске. Это огромный, хорошо построенный завод. Я бывал на нем в 1932 году и еще раз в 193? году. …Согласно местным источникам информации, здесь строят подводные лодки, которые потом в разобранном виде отправляют на север и Дальний Восток. … Железные дороги, насколько я могу судить, находятся в хорошем состоянии. Я видел много товарных составов, большая часть которых двигалась в восточном направлении. …Поезда идут по железным дорогам с большей скоростью, чем раньше. Например, в 1932 году путь от Москвы до Магнитогорска занимал четверо с половиной суток, в 1934 году – трое с половиной суток, а теперь только двое с половиной суток. … Насколько я мог убедиться, нигде нет никаких признаков проявления народного недовольства или беспорядков. … Думаю, дело постепенно идет к тому, что экономическая битва будет выиграна».

Заметьте, что он докладывает Госдепу не только о Магнитогорске, но вообще обо всем Урале, и что это только часть его донесений, сохраненных в архивах на 14 катушках пленки микрофильмирования. Даже если это стандартные пленки на 36 кадров, тогда получается, что он заслал Госдепу США не менее 500 машинописных страниц подобной информации. Я прикинул: если даже считать на машинописной странице (Скотт печатал на машинке) 1200 знаков, то объем выданной им информации Госдепу на треть превышает объем его мемуаров со всеми их лирическими отвлечениями и художественным вымыслом.

По моему мнению, существует устойчивое представление о шпионе, как о некоем Бонде, с обязательным пистолетом с глушителем, ядом и радиостанцией. Простой, откровенный, улыбчивый парень, который охотно выслушает все твои проблемы, как дома, так и на работе, в привычные рамки шпиона как-то не вписывается. А напрасно.

Выше я сообщил о собираемых Скоттом сведениях военно-экономического характера. Их ценность понятна. Но ведь он собирал и сведения политического характера. Давайте о них.

Служба обязывает

Давайте представим себя на месте шпиона в СССР, получающего от своего правительства зарплату. В это время в СССР была власть, которая, как никакая иная в мире, хотела быть истинно народной. Поскольку не ООН, не НАТО и не США были защитниками этой власти, а ее единственным защитником был народ СССР, а «мировое сообщество» как раз всячески желало этой власти судьбу Муаммара Каддафи. Вот советская власть и была народной, зависящей от того, насколько ее поддерживает народ. И советская власть в СССР всячески этот тезис о своей истинной народности пропагандировала во всех своих СМИ.

А нам, американским шпионам, нужно сообщить в Госдеп политическую информацию о состоянии советского общества. Если мы напишем, что советский народ доволен своей властью, то это будет правдой. Но нужна ли эта правда правительству США? Оно же об этом может узнать из советских газет, зачем ему для этого шпионы? А как же наша шпионская зарплата?

Поэтому, волей-неволей, нам нужно докладывать в Вашингтон то, что там не прочтут в газетах. А если ничего такого у нас нет? То тогда ситуацию в стране пребывания надо усугубить или изложить тенденциозно. Выдумать, в конце концов, такие проблемы, которые не обсуждаются в газетах этой страны и которые могут иметь вид тайной информации! Бизнес есть бизнес!

Вот смотрите, в книге Скотт описывает случай саботажа, который я привел выше, – случай, когда некий мастер тайно сунул гаечный ключ в лопатки турбины и работники НКВД его достаточно долго разыскивали. А вот, как этот же случай описан им в докладе Госдепу, в разделе, в котором он докладывает об отношении кулаков к советской власти: «Многие их этих крестьян были страшно озлоблены и полны горечи, потому что у них отняли все и заставили работать на систему, погубившую многих членов их семей. Причиной единственного случая саботажа, который мне довелось увидеть в Советском Союзе собственными глазами, была слепая ярость одного из этих несчастных людей. Однажды я увидел, как старик-крестьянин бросил лом в большой генератор, а затем, радостно смеясь, сдался вооруженным охранникам». То есть, теперь кулаки из подонков, стреляющих из-за угла, предстали эдакими героями, способными грудью броситься на амбразуру советской власти. Вопрос – зачем так пудрить мозги своему правительству? А что делать? Повторю, бизнес есть бизнес!

Скотт лжет, усугубляя ненависть кулаков к Советской власти и в вещах, которые не так легко проверяются. Скажем, он пишет о времени, которому, был очевидец: «Когда такие крестьяне прибывали в Магнитогорск, их привозили под охраной на окраины города. Здесь им приказывали размещаться на постой и выдавали палатки, в которых они должны были жить. Так как не было ни досок, ни каких-либо других материалов для строительства лучших жилищ, эти люди всю зиму 1932/1933 года провели в палатках. К концу 1933 года население этого палаточного городка достигло приблизительно 35 тысяч человек. В ту зиму десять процентов населения городка умерло, не вынеся тяжелых условий жизни и недоедания. Практически ни один ребенок младше десятилетнего возраста не пережил зиму 1932/33 года. Температура воздуха часто опускалась ниже сорока градусов».

Что должны представить себе в Вашингтоне чиновники, читая об этом «факте»? Правильно, тонкий брезент палатки, немыслимая температура в -40 градусов по Фаренгейту, и превратившихся в лед детей. Должны, по мнению аналитиков Вашингтона, кулаки-отцы замерзших детей ненавидеть советскую власть? Должны!

И еще о подобных ужасах: «В качестве примера того, что происходит в этой группе, я хочу рассказать о своей домработнице. Ее отец был зажиточным крестьянином, не захотевшим вступить в колхоз. Эта семья была раскулачена в 1932 году и отправлена в Магнитогорск. В первую зиму мать и двое младших детей умерли. Отец работал чернорабочим. В настоящее время брат нашей домработницы стал механиком, зарабатывающим около трехсот рублей в месяц, а она сама ходит через день по утрам в школу, чтобы научиться читать и писать. Она настроена чрезвычайно враждебно, но, за исключением отдельных редких высказываний, в основном держит язык за зубами».

Насчет палаток, уже цитированный выше В. Машковцев сообщает воспоминания очевидца: «В двадцать девятом году палаток не было. Жилья хватило всем. Правда, пришлось заселить так называемые летние бараки. Они были без печек, из горбылей, со щелями. Пришлось их срочно утеплять. Палаточный городок появился весной тридцатого года. Но палатками эти палатки назвать было нельзя. Мы ставили деревянный каркас, обивали его кошмой, войлоком. Сверху эти сооружения обтягивали палатками. Внутри ставились железные печки. Трубы из жестяных колен выводились в окна, а не вверх. Иногда настилались дощатые полы. Были косяки для дверей. Эта помесь юрты, избы и палатки была очень практичной. Жить в таких палатках было удобно. При наличии топлива было тепло, даже жарко. Строители раздевались, сушили одежду. А вот в бараках люди замерзали, там всегда было сыро и холодно. Барачные печи требовали много дров, угля, а толку от них не было. В некоторых бараках температура зимой была плюс один-два градуса. Такие же бараки были у спецпереселенцев и у «контры», «итэкашников», т. е. у тех, кто был осужден по пятьдесят восьмой статье.

…То, что палатки были только до 1932 года и утеплялись кошмой, подтвердил и поэт Михаил Люгарин. Историк М. Е. Чурилин провел еще в 1968 году широкий опрос среди тех, кто приехал к Магнитной горе в 1929 году. Из 87 ветеранов только два утверждали, будто жили зимой в обычных брезентовых палатках. Но и эти двое были вскоре изобличены в домысле, признались, что слегка «поднапутали»».

Это пример того, как подавать информацию. Заметьте, разве Скотт пишет, что кто-то умер, замерзнув в палатке? Нет! Дважды Скотт, видишь ли, забыл упомянуть о медицинских причинах их смерти, а почему?

Царская Россия была впереди всей Европы по смертности от болезней, в том числе заразных. Причины – постоянные недоедания народа и страшная нехватка врачей. Скажем, в Крымскую войну русская армия потеряла убитыми 22391 человека от боевых действий и 43985 умершими от тифа, а за эти 2 года войны «в стране было учтено 80 783 случая сыпного тифа. В Петербурге больные переполнили все больницы. У врачей лечилось 11 000 больных, из которых умерло 1307». И с годами проблема только возрастала. «В 1880 г. снова наблюдался подъем в заболеваемости тифом, а в 1881 г вспыхнула эпидемия, по размерам превосходившая даже эпидемию военных лет. В этом году сыпной тиф был в 65 губерниях, где заболело 90 956 человек и умерло 8262. Опустошительная эпидемия наблюдалась среди казахов Астраханской губернии, и только в ставке Внутренней букеевской орды из 2459 душ населения заболело 1208 человек и умерло около 49 %. В Петербурге заболело 9945 человек и умерло 1610, в Москве заболело 3279, умерло 494». (Магнитогорск как раз граничит с бывшей областью букеевской орды).

В начале века Россия продолжала лидировать по смертности от эпидемий: если в это время в Италии умирало от тифа 28,4 человек на 100 тысяч населения в год, в Венгрии 28,0 человек, то в России 91,0 человек. В мирном и благополучном 1912 году, в России заболело тифом 569340 человек! Такое наследство оставил царь большевикам.

А у Скотта в воспоминаниях нет ни слова о болезнях в Магнитогорске!

Только стоны о производственных травмах со смертельным исходом. Да еще некий намек, что в 1933 году Магнитогорску грозила эпидемия чумы, но власть с этой угрозой справилась. И только в одном месте книги, в котором Скотт описывает, как он знакомил с Магнитогорском очередного заезжего американца, он пишет: «Несколько отделений центральной больницы были расположены, по вполне понятным причинам, за чертой города: психиатрическое, туберкулезное и венерологическое (и отделение, и поликлиника). В психиатрическом отделении, рассчитанном на сорок мест, находилось шестьдесят пациентов, работали один врач и две медсестры. Находилась там и большая тифозная больница, существовавшая еще в 1933 году, о которой шла страшная слава. Она была ликвидирована в 1936 году, когда тиф практически исчез, благодаря прививкам и повсеместному улучшению жизни населения». Заметьте, сейчас тиф лечат либо в общих инфекционных больницах, либо в инфекционных отделениях обычных больниц. А в Магнитогорске в 1930 году была еще голая степь, а уже к 1933 году работала большая, специализированная на лечении только тифа больница!

Кстати, даже кулаки были отнюдь не безропотны, мне еще придется к этому моменту вернуться, но, как пишет Скотт, в начале 1933 голодного года: «К весне начались небольшие забастовки и стало нарастать пассивное сопротивление отдельных групп этих крестьян. Об этих беспорядках стало, в конце концов, известно высшему начальству…». Ну и что сделало «высшее начальство», то есть, советская власть с бунтующими кулаками? Вызвало войска ГПУ и приказало всех расстрелять? Славное общество «Мемориал» вам так и рассказало бы, но Скотт не решился, и пишет: «все закончилось арестом двух офицеров ГПУ – начальника трудовой колонии и его заместителя, – ставших «козлами отпущения» и осужденных на длительные сроки».

Видимо понимая, что перегибать палку нельзя даже во вранье, Скотт не решается и прямо заявить о том, что кулаки являются безусловной «пятой колонной» в СССР, и не решается вот почему: «Большая часть этих бывших крестьян продолжает работать на строительстве, но некоторые из них теперь занимают ответственные должности… В настоящее время эта колония в Магнитогорске насчитывает около тридцати тысяч человек. Они продолжают жить в деревянных бараках, но, как я уже сказал, многие живут сравнительно хорошо, так как у них есть небольшие садики, коровы и куры. Они уже больше не ходят под конвоем. Для их детей открыты три школы. Все они были официально восстановлены в гражданских правах – у всех было право принять участие в голосовании во время последних выборов, проводившихся 12 декабря 1937 года… Средняя зарплата составляла приблизительно 80 рублей в месяц. Некоторые стали квалифицированными рабочими и даже мастерами и начали зарабатывать от двухсот до трехсот рублей в месяц». И Скотт делает вывод: «В случае войны, вторжения или напряженности внутри страны от кулаков можно ожидать серьезных неприятностей. Если же в течение последующих десяти лет кризисная ситуация не возникнет, то я полагаю, что эта группа будет постепенно поглощена остальным обществом, так как старые ее члены вскоре умрут, а молодые утратят в значительной степени чувство горечи и комплекс неполноценности».

Опередивший события

И так, одних за другими, Скотт в отчете Госдепу США перебирает по группам населения всех, кого можно было бы направить против советской власти, от кого она могла ждать «серьезных неприятностей». Разумеется, рассматривает заключенных, однако не считает их серьезной силой:

«В Магнитогорске пять таких колоний, в которых содержатся от 15 до 18 тысяч заключенных. …Девяносто процентов заключенных этой группы осуждены за правонарушения в нетрезвом виде, однако есть и профессиональные воры, проститутки, мошенники и т. д. Сроки их заключения варьируют от шести месяцев до пяти лет.

…Большинству заключенных ИТК еще нет тридцати лет, они неграмотны или полуграмотны. Администрация ведет энергичную пропагандистскую работу с ними. Для того чтобы пробудить в этих людях общественное самосознание, для них созданы драматические клубы, оркестры, профессиональные училища, организовано соревнование между бригадами и т. д. Десять процентов их зарплаты уходит на покрытие административных расходов. Они обучаются различным профессиям, и им приходится учиться читать и писать. Некоторые из них начинают ценить человеческий труд. До 1936 года в колонии не было вооруженной охраны, позже она появилась в связи с участившимися побегами. В настоящее время заключенные выходят на работу под конвоем, ночью им не разрешается выходить из своих бараков». В итоге: «В общем и целом мужчины и женщины, находящиеся в ИТК, относятся к Советской власти менее враждебно, чем кулаки. Это уголовники, и при любой форме правления с ними обращались бы точно таким же образом. Большинство из них понимают или подсознательно чувствуют это и поэтому вряд ли будут способны на какие-либо действия, направленные против Советской власти, однако в кризисной ситуации они, по всей вероятности, могли бы явиться причиной беспорядков, убегая из мест заключения».

Скотт рассматривает и старых, еще царских специалистов, которых может назвать по указанным выше причинам. И тоже зачисляет их в силы, враждебные советской власти. Вот осужденный на 10 лет и отбывающий наказание в Магнитогорске инженер Булгаков: «Было известно, что Булгаков относится к властям враждебно, и он этого не скрывал. Он работал не настолько добросовестно, как бы мог. В свои свободные дни Булгаков уезжал на охоту и не принимал никакого участия в общественной и культурной жизни города». Вот инженер Тищенко: «Главный инженер завода, руководимого Шевченко, – старый специалист-заключенный по фамилии Тищенко – все еще работал без всякого энтузиазма… Рабочие и мастера не прислушивались к его мнению». Вот инженер Тихомиров: «Однако было бы неправильно утверждать на основе всего сказанного мною выше, что Тихомиров настроен просоветски. Он относится к Советской власти так же враждебно, как и прежде». Вот остальные инженеры: «Остальные, подобно Тихомирову, продолжают работать, и им более или менее доверяют. Многие из них настроены все еще враждебно и, несомненно, являются потенциально активными врагами существующего правительства. В настоящий момент они запуганы, но в случае какого-либо кризиса могли бы представлять опасность для диктатуры».

Однако Скотт замечает, что использовать их против советской власти удастся не во всех случаях: «Большинство этих людей глубоко осознают тот факт, что все они русские, и верят, что существующий ныне режим – как бы плохо они к нему ни относились – строит сильную Россию, а это дело надо поддерживать и защищать. Возможно, что именно вследствие этого чувства они могли бы помогать современному Советскому правительству, если бы оно подверглось нападению извне. Например, они оказали бы чистосердечную поддержку скорее Сталину, нежели Троцкому, так как нисколько не симпатизируют идеям мировой революции и построения бесклассового общества».

Описав тех, кто мог бы инициировать свержение советской власти и «диктатуры», Скотт понимал, что надо что-то написать и о силах, на которые опирается советская власть. Начну с его выводов в тексте книге, поскольку они более образные:

Вот авторитет профсоюзов и его влияние на массы: «Профсоюзный руководитель приклеил кусок газетной бумаги на дверь сарайчика. На нем крупными буквами с ошибками было написано объявление: «Собрание – выборы нового председателя цехового комитета – в пять часов в красном уголке. Присутствие обязательно». Многие члены бригады видели это объявление, но их это ничуть не заинтересовало. Цеховой комитет мало что значил для большинства рабочих. Он организовывал и проводил плохо посещаемые собрания, на которых выступали работники профсоюза, говорившие о программе строительства Магнитогорска, втором пятилетнем плане и международном положении. А еще, когда рабочие болели или получали травму, они относили бюллетени к председателю, чтобы он поставил на них свою подпись. Этим все и ограничивалось. Администрация значила для рабочих гораздо больше. Она нанимала на работу и увольняла, давала рабочим указания, распоряжения и приказы, платила им деньги. Партия тоже имела большое значение. Через партийную организацию можно было добиться комнаты, получить новую работу, подать жалобу или внести какие-либо предложения, имея некоторую уверенность, что на них обратят внимание и рассмотрят. А цеховой комитет не мог сделать ничего подобного, и выборы нового председателя не вызвали интереса у большинства монтажников и сварщиков, видевших это объявление. Таким образом, в пять часов в красном уголке стояли только прежний председатель, которого переводили на другую работу, и два члена цехового комитета; они курили, посматривая на дверь. Вошел один рабочий, за ним еще двое, наконец собрались пять человек, но больше никто не появился».

А вот влияние на массы комсомола: «Теоретически комсомол должен был помогать партии в ее работе. Однако эта организация, как и в самом начале своего существования, была весьма несовершенна. Частично это объяснялось тем, что практически все рабочие комсомольского возраста (от шестнадцати до двадцати шести лет) посещали одно из учебных заведений, а это обычно занимало почти все их свободное время. Другая причина заключалась в том, что аппарат комсомола с момента своего образования состоял из некомпетентных, честолюбивых и политически безответственных людей. Около полудюжины секретарей городского комитета комсомола бесславно исчезли один за другим; одного из них арестовали за растрату фондов, другого публично осудили за пьянство и распущенность, а нескольких обвинили в политическом двурушничестве и лицемерии».

А вот партия в общем: «Партячейка прокатного стана-500 состояла из пятидесяти шести членов и кандидатов в члены партии, а также двадцати одного сочувствующего». (Это на 720 человек работающих). «Члены партии имели некоторые привилегии: им было легче получить стипендии на время обучения, новые квартиры или отпуск в августе, а не в ноябре.

Но, с другой стороны, они несли гораздо большую ответственность. Если что-нибудь случалось, работа шла плохо по вине бригады, то рабочие – члены партии – несли такую же или даже большую ответственность за это, чем беспартийный бригадир. Если появлялись вакантные административные должности, на них, обычно выдвигали членов партии, нежели беспартийных работников с такими же способностями».

А вот конкретные люди, выдвинутые партией на руководящую работу: «Директор коксохимического завода Шевченко – тот самый, который был заместителем начальника строительства в 1933 году – с тех пор успел получить орден Ленина. Он стал членом районного и областного комитетов партии, поселился в отдельном доме из восьми комнат и регулярно зарабатывал несколько тысяч рублей в месяц. Шевченко много работал и нещадно гонял своих подчиненных. В целом все руководимые им подразделения работали хорошо. Но сам он так и остался грубым, невоспитанным человеком и непорядочным карьеристом. Иногда в мелочах он выдавал себя. Например, 1 мая 1936 года коксохимический завод получил пятьдесят патефонов, которые должны были быть вручены лучшим рабочим в качестве премий к празднику Первого мая. Шевченко забрал себе десять патефонов и продал их, положив деньги себе в карман. И он сделал это не потому, что ему нужны были деньги. Все, что он только мог пожелать, у него уже было. Просто таким уж он был человеком». Сами понимаете, если Скотт о нем пишет, упоминая фамилию и должность, то, значит, орденоносец Шевченко уже сидит. Поэтому Скотт не стесняется даже в тексте книги: «Однажды вечером он устроил прием, по своим масштабам неслыханный для Магнитогорска. Он послал специально агента на юг купить фруктов и шампанского, нанял лучших музыкантов в городе и пригласил все сливки общества из Березок. Даже Завенягин приехал на этот банкет около часа ночи, но отношения между этими людьми складывались таким образом, что ни Шевченко, ни его гости не начинали есть и пить до тех пор, пока не появился их начальник. Завенягин, довольно неодобрительно отнесшийся к подобной оргии, пробыл всего лишь полчаса и уехал. Всю ночь и даже на следующий день Шевченко и его приятели поглощали остатки приготовленных для этого банкета блюд. Заводским инженерам и администрации было прекрасно известно обо всем, однако рабочие ничего не знали». Вот еще один партийный выдвиженец: «Николай Иванович Удкин, один из коллег Шевченко, был старшим сыном в состоятельной украинской семье. Он был убежденным сторонником того взгляда, что Украину завоевали и подавили, а теперь ее эксплуатирует группа большевиков, состоявшая в основном из русских и евреев, которые ведут – не только Украину, но и весь Советский Союз в целом к гибели. Более того, он полагал, что капиталистическая система функционирует гораздо лучше, чем социалистическая. Это мнение он высказывал своим самым близким друзьям». Понятное дело, что и Удкин уже получил от советского суда свои 10 лет, хотя и остается вопрос, а как Скотт узнал о его настроениях?

А вот о Завенягине, о котором, как я писал, Скотт думал, что того арестовали: «…Однако мне кажется, что закат его карьеры начался в тот момент, когда он привел в состояние шока нескольких подлинных коммунистов в Магнитогорске, людей совестливых и порядочных, и вызвал зависть у всех остальных, построив излишне просторные и комфортабельные дома для себя и некоторых близких к нему людей, среди которых был и начальник ГПУ. У Завенягина был самый большой дом из четырнадцати комнат, стоимость которого вместе с обстановкой составила 300 тысяч рублей. Все это не привлекло бы такого внимания и не вызвало бы столько разговоров, если бы дело происходило где-нибудь в другом месте, а не в Магнитогорске, где рабочие жили в грубо сколоченных деревянных бараках, а инженеры и технический персонал – в довольно-таки убогих квартирах, где были открытые канализационные сточные канавы, и что хуже всего – больница размещалась в неотапливаемых барачных помещениях, в которых даже не были настелены полы».

А вот сменивший Завенягина на посту директора П. И. Коробов: «Это чувствительный и искренний человек, преданный идеалам коммунизма. Продвижение Коробова вверх по служебной лестнице дало ему возможность занять такое положение, где он начинает понимать все то, что раньше даже не приходило ему в голову. Я несколько раз разговаривал с ним и почувствовал, что чтение иностранных журналов и его постоянно расширяющийся кругозор заставляют Коробова, сомневаться в том, что Советское государство сможет когда-нибудь догнать такие развитые капиталистические страны, как Соединенные Штаты. Он также начинает видеть не только героическую, но и темную сторону жизни в Советском Союзе, он замечает карьеризм, тосты, награды, аресты, нажим, интриги и тому подобное».

Толи потому, что Скотт американец и понять русских так и не смог, толи в силу необходимости писать такие отчеты, которые безусловно будут приняты и поняты в Вашингтоне, но он любые мотивы поведения советских людей сводит к одному – к деньгам! Возможно, это потому, что этот мотив единственно ему понятен. Вот он объясняет поразительное стремление советских людей к образованию:

«Разница в зарплате, увеличившийся разрыв между зарплатой квалифицированных и неквалифицированных, с образованием и без образования работников в значительной степени были попыткой стимулировать желание учиться. Подобные действия помогали преодолеть летаргию, традиционную медлительность, неповоротливость и лень русского крестьянства. Население (и особенно крестьян) необходимо было увлечь учебой. В какой-то степени интерес уже пробудился – он возник как ответная реакция на длившееся веками лишение доступа к образованию и как результат природной любознательности, присущей любому человеческому существу. Но требовался и дополнительный стимул. Если бы зарплата пастушонка и инженера была одинаковой, большинство крестьян продолжали бы пасти свои стада и никогда не побеспокоили бы Ньютона и Декарта.

В 1933 году разница в зарплате была приблизительно следующей: средняя ежемесячная зарплата неквалифицированного рабочего Магнитогорска составляла что-то около 100 рублей; ученика квалифицированного рабочего – 200; квалифицированного рабочего – 300; инженера, не имеющего опыта работы – от 400 до 500; инженера со стажем – от 600 до 800; управляющих, директоров и т. п. – от 800 до 3000 рублей. Такая резкая дифференциация плюс отсутствие безработицы, а значит, уверенность в том, что можно без труда устроиться по любой освоенной специальности, еще более увеличивали и стимулировали интеллектуальную любознательность людей».

То есть, по прямо-таки навязываемому Скоттом выводу, деньги «рулят» абсолютно всеми в СССР – потерянные деньги руководят кулаками, желание приобрести деньги руководит остальными. И ничего, кроме денег!

Однако все эти кулаки, преступники, старорежимные люди, функционеры политических и общественных организаций, государственная администрация – это активный, но очень незначительный процент населения. А основная масса как относится к советской власти? Скотт понимает, что обязан об этом что-то сказать, и его сведения о народе сводятся примерно к такому факту: «Когда разговариваешь не с чиновниками низшего и среднего звена, а с более или менее обычными, средними советскими гражданами в поездах, у них дома и т. д., то кажется, что они боятся всего несколько меньше, чем это можно было бы ожидать. Некоторые из тех, с кем я разговаривал в поезде, и несколько моих друзей высказывались достаточно свободно, причем общая тенденция их высказываний отнюдь не полностью совпадала с политической линией передовиц газеты «Правда»».

Понимаете, пять лет Скотт жил в СССР, обнюхал у нас все углы, на задворках магнитогорской больницы нашел даже «послед (плацента), который выпал из бочки, а потом примерз к земле» (и знает же, кошкин сын, как это выглядит!). А вот людей, для которых советская власть своя, которые искренне и не за деньги будут ее защищать, так и не увидел! Ну, ни одного!

Итак, Скотт поставлял правительству США информацию тенденциозную. Почему? Он мог извращать ее по и каким-то идейным соображениям, скажем, потому что был троцкистом, но эта информация обязана была быть такой искаженной, поскольку логика сбора шпионской информации требует, чтобы все шпионы, всех государств кормили свои правительства именно такой информацией.

Теперь представим себя на месте этих иностранных правительств. Мы знаем, что мы свою прессу держим в кулаке посредством ее хозяев (которые и нас подняли в правительственные кресла). Мы судим по себе, поэтому прессе СССР не верим, в уверенности, что это Сталин заставил ее писать о единстве советской власти и народа.

А своим информаторам мы верим.

И какой вывод мы обязаны сделать?

Один вывод – в СССР советская власть не имеет никакой поддержки в народе, у нее нет реальных организаций, на которые она могла бы опереться. Сами посудите. Партия укомплектовалась алчными карьеристами и даже преданные ей руководители, вроде Коробова, не верят в коммунизм, комсомол повторяет партию, профсоюз не имеет никакого влияния на рабочих, сами рабочие критикуют политику правительства, не смотря на пропаганду газет. И при этом имеются миллионы людей, которых обидела советская власть и которые затаили на нее злобу. Даже ОГПУ (НКВД) не являются поддержкой советской власти, поскольку и из ОГПУ советская власть делает «козлов отпущения».

Да, СССР это уже колосс с неимоверно быстро развивающейся экономикой, но ведь это же «колосс на глиняных ногах»! Это же элементарно, Ватсон!

В итоге, если принять во внимание то, какого рода информация поступала правительствам зарубежных стран от своих шпионов, то можно если и не пересмотреть предвоенную историю, то добавить к ее пониманию важные штрихи. Скажем, к пониманию Мюнхенского предательства, когда Англия и Франция отдали Гитлеру Чехословакию, хотя СССР был их союзником и вместе с ним они могли Чехословакию элементарно защитить. К пониманию позиции Польши (имевшей в СССР мощнейшую шпионскую сеть), той самой Польши, которая отказалась от помощи СССР в предстоящей войне с Германией. К пониманию позиции Англии, не заставившей Польшу заключить этот союз, и тоже отказавшейся от союза с СССР. Сами посудите, ну кому нужен был этот союз с «колоссом на глиняных ногах»?? Можно понять, почему в Европе Польшу, в военном отношении, считали сильней СССР, можно понять, почему Финляндия, в стремлении захватить Карелию и Кольский полуостров, спровоцировала войну с СССР?

И, как точка в теме, цитата.

Британский профессиональный разведчик и историк Лен Дейтон сообщает, что ни одна западная разведка или штаб не верили, что Советский Союз устоит под ударами немцев больше нескольких недель: «Подобная уверенность имела под собой достаточные основания. Как только стало известно о начале операции «Барбаросса», практически все до одного военные специалисты предсказали скорый крах России. Американские военные эксперты рассчитали, что Советский Союз продержится не больше трех месяцев. Черчилля засыпали такими же неточными прогнозами: фельдмаршал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, дал Красной армии всего шесть недель. Посол Великобритании в Москве Стаффорд Криппс считал, что она продержится месяц. Самыми неточными были оценки английской разведки: она считала, что русские продержатся не больше десяти дней». Видимо, Великобритания на своих разведчиков денег не жалела.

Но, что в данном случае курьезно. Ведь формально анализ Скотта абсолютно точен, но только опережал события на 50 лет, когда в СССР защитников советской власти действительно не осталось.

Итак, что можно сказать об этом авторе и достоверности приводимых им фактов? Всю грязь об СССР, которую он мог в книге и донесениях привести, он привел, поэтому уж если он приводит что-то положительное, то этому надо, безусловно, верить, – такой не обманет!

Темпы

Не это меня удивило в первую очередь, но с этого я просто обязан начать.

Я, разумеется, знал о Магнитке больше, чем большинство моих читателей, – бывшая профессия обязывала. Я даже однажды заехал на ММК в командировке и быстро порешал вопросы в конторе комбината (а потом пять суток просидел в Магнитогорском аэропорту из-за нелетной погоды в Волгограде, куда мне было нужно). Но дело не в этом, я почему-то до этого Скотта никогда не наталкивался на историю строительства Магнитки, а она мне очень близка. Ведь и я, правда, с середины строительства, попал на строительство металлургического завода в точно таких же климатических условиях.

Однако нам было неизмеримо легче. Первопроходцы Магнитки были в чистой степи вдали от воды, городов и железной дороги. Мы на окраине пусть и маленького, но уже обжитого городка, в 50 км от областного центра, в 15 км от железной дороги и практически на берегу Иртыша. Для нас было немыслимо рыть котлованы под фундаменты лопатой, а грунт вывозить тачкой, немыслимо поднять на этаж десяток кирпичей без крана – все было механизировано. А у них главным строительным механизмом была БСЛ-120 (Большая совковая лопата 120 см длиной). Мы были сложный завод, но большинство сложного оборудования поступало нам с заводов-изготовителей в собранном виде, зачастую даже с монтажниками. А первопроходцам Магнитогорска многое надо было строить на месте. Над нами не висела ни проблема сырья, ни проблема восстановителя – нам все должны были завозить. А им, чтобы получить металл, надо было строить и рудник, и коксовые батареи. Ну, и какими мы ни были глупыми и неопытными, но, все же, не такими, как они.

Скотт описывает поездку, вместе с несколькими механиками (такими же, как и он, но только немцами и австрийцами) для шефской помощи в принадлежащий комбинату, тоже строящийся совхоз, у которого вышли из строя 9 из 12 импортных тракторов хозяйства.

«Мы вылезли из кузова и начали осматривать совхоз. Хозяйство Петрова располагалось на безымянном участке земли в середине долины реки Урал. Места было предостаточно. Он мог делать с ним все, что его душе было угодно. Местность была ровной, камней не было, и земля хозяйства простиралась до самого горизонта. Но поверхностный слой почвы был очень тонок. Вокруг колодца располагалось несколько зданий. …Большая часть техники и оборудования стояла прямо под открытым небом. Мы увидели все это еще до того, как вылезли из грузовика. Не хватило стройматериалов, чтобы построить еще одно здание – склад для хранения машин и техники. «Коровы и люди погибнут, если у них зимой не будет крыши над головой, а техника – нет», – сказал Петров».

Местные трактористы попросили механиков начать ремонт с определенного трактора, на вопрос, почему он у них любимый, механики получили разъяснение, что у этого трактора широкая горловина радиатора и в радиаторе удобно варить картошку. Сами понимаете, варить картошку в радиаторе двигателя внутреннего сгорания – это круто! Скотт описал трактористов: «Половину составляли русские, а другую половину – башкиры и татары. До того, как они приехали работать в это хозяйство, они никогда не видели ни машин, ни оборудования. Их обучили тому, что если нажать на педаль, то трактор поедет. Их техническое образование этим и ограничивалось. Такие слова, как «смазка» и «регулирование зажигания», были им непонятны. Мы попытались объяснить им некоторые элементарные вещи, но боюсь, что они поняли крайне мало из всего того, что мы им рассказали».

Скотт пишет, что в США любой 12-ти летний мальчишка без труда работает пилой и рубанком, а в Магнитогорске приходили на стройку и комбинат рабочие, которые никогда в жизни не видели даже молотка, поскольку колышки для кибитки они забивали единственным имеющимся в хозяйстве инструментом – подходящим камнем. А строить им надо было по тем временам самое передовое в мире предприятие с самым мощным, порою еще никем не испытанным оборудованием.

Если бы трудности можно было оценить количественно, то, пожалуй, у них трудности на пару порядков были больше, чем при строительстве нашего завода, хотя мне и моим товарищам порой казалось, что у нас самое проклятое место если не во всем СССР, то уж в системе Министерства черной металлургии – точно!

Так вот, о том, что меня поразило. У нас первый колышек разметки завода его первый главный инженер М. Друинский забил в степи на окраине города Ермака в 1962 году, а первый металл был получен через 6 лет – в 1968 году.

А магнитогорцы в первом квартале 1931 года начали земляные работы и закладку фундаментов основных цехов комбината, в конце 1931 года были готовы к пуску первая батарея коксовых печей и доменная печь № 1. Первого февраля 1932 года в Магнитогорске был выплавлен первый чугун. Через год?? Через год!

А о 1935 году Скотт написал: «Дела на доменных печах шли очень хорошо. Часто они производили больше, чем предусматривалось по американскому проекту, где ежедневная мощность одной печи составляла тысячу тонн. Выпускаемый чугун был хорошего качества.

…В 1935 году Магнитогорск произвел больше чугуна, чем все предприятия в Чехословакии, Италии или Польше».

Ё-мое, вот это темпы!

Какой зуб, товарищ?

Причем, одновременно с комбинатом строился весь город со всей социальной инфраструктурой. Строился на высочайшем тогдашнем уровне, я же выше цитировал Скотта – у магнитогорцев было 24 зрительных зала, в которых играли пьесы 9 театров, и это на 220 тысяч жителей. Москва и сегодня такой плотности не знает.

О медицине, вдобавок к уже упомянутому: «Любой больной в Магнитогорске получал самые лучшие медицинскую помощь и заботу, какие только могло предоставить общество. Город тратил четвертую часть своего бюджета на медицину. Жители Магнитогорска воспринимали предоставляемое обществом медицинское обслуживание как нечто естественное, само собой разумеющееся, как одну из нормальных функций своего государства. Им казалось немыслимым, что в Америке у многих врачей нет пациентов, в то время как множество больных мужчин и женщин не получают медицинской помощи».

Но я хотел бы привести не его перечисление больниц, а его несколько комичные воспоминания, которые живо напомнили мне собственные в молодом городе Ермаке.

«В 1935 году я впервые испытал мучения, связанные с посещением советского зубного врача. (Пропущу описание процедуры пломбирования одного зуба, после которого Скотта отправили к стоматологу-хирургу) …Я пришел на несколько минут раньше и обнаружил очередь приблизительно из двадцати человек, сидевших на стульях вдоль стены коридора, ведущего к кабинету этого врача. Я занял свое место в конце очереди и стал ждать. Почти каждую минуту дверь открывалась, выходил бледный пациент, украдкой сплевывал в большую заляпанную кровью плевательницу и покидал поликлинику, посасывая свой носовой платок. Следующий человек из очереди вставал и нетвердой походкой направлялся в кабинет. Когда я был уже в середине очереди, ко мне незаметно подошла медсестра в грязном белом фартуке; в руках у нее был шприц.

«Какой зуб, товарищ?» – спросила она. Я ей показал, и она сделала мне в челюсть укол, от которого голова пошла кругом. Когда передо мной осталось два человека, из кабинета вышел сам зубной врач. Это был здоровенный черноволосый детина лет тридцати пяти, рукава у него были засучены, очки в роговой оправе забрызганы кровью. Он дошел до конца коридора, закурил, сделал несколько затяжек и затем зашагал обратно, не глядя по сторонам.

Когда подошла моя очередь, я вошел в кабинет и не успел сесть в кресло, как сестра внесла лоток, в котором лежали простерилизованные зубные клещи и еще какие-то инструменты, а другая сестра тем временем повязала мне вокруг шеи грязный фартук.

«Какой зуб, товарищ?» – спросил врач, взяв в одну руку клещи, а в другую – молоточек-долото. Я ему показал и не успел опомниться, как вырванный зуб уже лежал в лотке вместе с клещами. Тут же появилась еще одна медсестра, неся лоток с только что простерилизованными инструментами для следующего пациента. Я вышел из кабинета и сплюнул в плевательницу.

Думаю, что с точки зрения зубоврачебного искусства удаление зуба было выполнено отлично. Этот зубной врач, несомненно, имел большой опыт, и были соблюдены элементарные правила стерилизации и санитарии. Но с психологической точки зрения это была жестокая процедура. В Магнитогорске не хватало врачей-стоматологов, как, впрочем, их не хватало повсюду в Советском Союзе. Большинство из них работали по две смены ежедневно и зарабатывали от 800 до 1200 рублей в месяц».

Что поделать, согласимся, для пациента эта процедура, конечно, не из радостных, но в те времена врачи лечили, а не выуживали деньги из бумажников пациентов. Кстати, примерно в это время (1937 год) среднемесячная зарплата по СССР поднялась по сравнению с 1928 годом в четыре раза и составляла 254 рубля. А тут зубной врач, как видите, совершенно официально зарабатывал до 1200, чуть ли не впятеро. Правда, работал «без дураков», а его ошибки вполне могли посчитать и вредительством.

На высочайшем, не доступном Западу социальном уровне строились и производства комбината. Вот Скотт перешел работать на коксохимический завод комбината: «Коксохимический завод тратил значительные суммы денег на «культурные» постройки и мероприятия. Был сооружен громадный банный комплекс с раздевалкой и рестораном для рабочих. Комплекс был хорошо оборудован, и рабочие имели возможность возвращаться домой чистыми, избегая той постоянной грязи, к которой привыкли шахтеры и рабочие-коксовики в Англии, Германии и даже в Соединенных Штатах. Было построено и здание клуба, где размещались хорошая библиотека, бильярдная, комната для занятий музыкой, детская комната и многое другое. Деньги на все это были отпущены из фонда, имеющегося в распоряжении каждого, дающего прибыль, завода в Советском Союзе, для повышения культурного уровня жизни рабочих данного предприятия».

Ну, и на конец темы добавлю о совхозе, в котором Скотт участвовал в ремонте тракторов.

«Несколько забегая вперед, хочу сказать, что я приезжал в это же хозяйство четыре года спустя и обнаружил поразительные перемены. Петрова там уже не было, но несколько татар-трактористов все еще работали и с гордостью показали мне новое, только что выстроенное здание, где стояло очень много тракторов, о которых, по всей видимости, довольно хорошо заботились. Они сами стали отличными механиками, и почти вся имевшаяся в наличии техника была в полном порядке.

Само хозяйство выглядело процветающим. Одно из полей, на котором выращивали капусту, занимало площадь, должно быть, не менее ста акров. Посадки картофеля и посевы зерновых культур выглядели достаточно хорошо. Домашний скот был лучше, чем где бы то ни было еще в России».

И чтобы подытожить: «Тогда, в 1938 году, в городе было много, что стоило посмотреть. Часть глинобитных домишек и деревянных бараков исчезла, уступив место жилым домам из железобетона. Появились залитые светом мощеные улицы, городской парк и даже девятиэтажный «небоскреб» местного значения. Хотя город все еще находился на первоначальной стадии своего развития и было еще очень далеко до воплощения грандиозных планов создания образцового города стоимостью в миллиард рублей, который должны были, в конце концов, построить на другой стороне озера, но в нем уже насчитывалось пятьдесят школ, три института, два больших театра и полдюжины театров поменьше, семнадцать библиотек, двадцать три клуба, восемнадцать поликлиник и много других общественных и культурных учреждений». И это в чистой степи за 8 лет!

Вредительство

Выше я писал, что понять, кем был Скотт по своим политическим убеждениям, трудно. Вполне возможно, что он был троцкистом, а троцкисты в те годы активно занимались вредительством. Возможно, именно поэтому Скотт даже о том вредительстве, которое никак не скроешь, пишет с неким сочувствием, и для него все репрессированные в те годы, являются невиновными. Хотя, возможно, этот гуманитарий просто не понимал, в чем там дело.

Металлургическое производство опасно, и как ты не увеличивал его безопасность, а от дурака никто не застрахован. И как не следи, но найдется или пьяный, или просто задумавшийся не о том, или дурак, который «не ту крутку открутит». У нас на заводе и печи взрывались, и газопроводы, и пожары были, и масса более мелких аварий была, как с жертвами, так и без. Каждый раз КГБ носом землю рыл, но ни разу не нашел признаков вредительства, даже когда обозленная баба подожгла транспортёрную галерею специально. Но ведь это уже были 70–80 годы, кроме того, в причинах каждого поступка разбирались и находили их понятными. Ну, вот этой женщине, ну нравился этот мужчина, и она, разговаривая с ним, делала переключения на щите, а вот те балбесы, с начала смены «вмазали» и наоборот, не сделали переключения, по пьяному делу поленившись сходить к щиту. В результате авария и гибель человека, но как им вменишь вредительство?

Однако вот то, что происходило на Магнитке, на дурака не спишешь! Причем, всякие там кулаки и недобитые казаки-белогвардейцы – это мелочь, пусть и вредная, но мелочь. Ну, могут они устроить пожар, ну могут пробраться на стройку с топором и перерубить кабель или что-то вывести из строя. Но для того, чтобы во время пожара отключился и пожарный водовод, а вагоны встали на железнодорожных переездах, перекрыв дорогу пожарным машинам, тут нужен инженер! Мало того, инженер с властью, чтобы смог накануне, к примеру, снять грузчиков со складов и отправить их «на более важную работу», чтобы неразгруженные вагоны на ночь остались на переездах.

Завод был уникальный и, разумеется, трудно было избежать ошибок. Но ошибка ошибке рознь! Скажем, опыта строительства плотин и у отечественных инженеров было хоть отбавляй, конструкция плотин была известна тысячелетиями. Как могло получиться, что плотину на реке Урал спроектировали без защиты ее подножья от размывания при переливе воды во время паводка? И ведь все эти «грамотные старые инженеры» молчали, пока инженер Графтио, толи, по совести, толи от страха, на это указал.

Вот Скотт пишет: «Кокс необходим для плавки железной руды; таким образом, были форсированы работы по строительству коксовых печей. Сооружение менее важных химических заводов двигалось медленнее. В результате сложилась такая ситуация, что, в то время как все четыре батареи коксовальных печей в Магнитогорске начали работать к началу 1934 года, строительство нескольких химических цехов еще не было завершено. В течение двух лет, с 1934 по 1936 год, ценные химические продукты на сумму около двадцати пяти миллионов золотых долларов ежегодно вылетали в трубу. Между прочим, эта задержка с вводом в строй химических заводов стала одним из основных обвинений, выдвинутых против Ратайчака и других руководящих работников химической промышленности Советского Союза на процессе Зиновьева в 1937 году. Я могу засвидетельствовать, что такая задержка, несомненно, имела место, но мне представляется сомнительным утверждение, что она была исключительно результатом сознательного саботажа».

А мне факт вредительства сомнительным не представляется, поскольку продуктом коксования угля являются в равной мере и кокс и летучие, и еще неизвестно, что из них ценнее. Поэтому нет коксовых заводов, есть только коксохимические. Тут дело еще и не в том, что выбрасывались ценные продукты, а в том, что они ядовиты, и выбрасывались на город. Мало этого, «кто-то» еще и расположил в чистой степи комбинат и город так, что соцпоселок города, фактический его современный на тот момент центр, находился под розой ветров, то есть, все эти ядовитые газы ветром гнались в преимущественно на город! Нет, Ратайчак с компанией получили заслуженное!

Уверен, что они оправдывались тем, что не было денег на строительство сразу и коксовых батарей, и химических производств коксохимического завода, и Скотт их фактически оправдывает. Однако в первой части приводит, по-видимому, выписки из многотиражек, не вполне понимая, что именно значат приводимые им факты и числа.

«Прибывало много материалов, которые либо были абсолютно не нужны, либо могли не понадобиться еще долгие годы. Такие материалы и оборудование фигурировали в конторских книгах как «выполнение плана по снабжению», хотя на самом деле их ценность составляла величину отрицательную, поскольку их еще надо было где-то хранить. В 1933 году стоимость имевшихся в наличии материалов составляла шестьдесят миллионов рублей, то есть около 60 процентов от общего бюджета по строительству на этот год.

… Помимо невыполнения плана по поставкам существовал интересный феномен в центральном складе, известный как «нулевой склад». В нем хранилась коллекция оборудования, которое так и не было доставлено по назначению и установлено, потому что либо не было никаких указаний на то, кто является его получателем, либо не смогли отыскать адресата, а иногда и вообще без всяких на то причин. На этом складе я видел двухтонный ротор производства фирмы «Сименс-Шукерт». Не было никаких следов или указаний на местонахождение того мотора, частью которого был этот ротор. Его купили в Германии, заплатили за него золотом, а он пролежал долгие годы, портясь, разрушаясь и ветшая на магнитогорском нулевом складе. Кроме ротора, я обнаружил оборудование для производства обуви, разрозненные подшипники, запасные части для всевозможных моторов, токарные станки, электрооборудование, фрезерные станки, части от автомобилей и целую кучу отливок, литейных форм, поковок и каких-то частей от станков или машин, о назначении которых можно было только догадываться».

А это какой умник заказал и оплатил это разрозненное оборудование золотом СССР?

Надо отдать должное Скотту, хотя в отчете в Госдеп в 1938 году он сообщает, что знает всего два факта саботажа, но в книге, уже в виду начавшейся войны СССР и Германии, открыто говорит и о «пятой колонне», и об уничтожении ее в СССР, и еще о случаях, которые и он не может не признать вредительством:

«Например, два немецких газохранилища (объем большего из них был около 100 тысяч кубических метров) были закуплены в Германии и установлены немецкими специалистами; общая стоимость составила около двух с половиной миллионов золотых рублей (более миллиона долларов по курсу того времени). Строительство и установка их была завершена в 1934 году, но даже в 1940 году ими все еще не пользовались.

После того как были выплачены все деньги немецкой фирме и работы по установке уже почти подходили к концу, кому-то пришло в голову поинтересоваться, не повлияют ли отрицательно на работу этих газохранилищ чрезвычайно низкие температуры воздуха в Магнитогорске. Этот вопрос был задан немецкому инженеру, занимавшемуся их установкой и монтажом. Он напрямик ответил, что бесперебойная работа гарантируется при температуре не ниже —15° по Цельсию. В Магнитогорске же почти каждую зиму ртутный столбик опускается до минус 40°. При такой температуре водяной пар, находящийся в газе, будет конденсироваться на тонких стальных стенках газового резервуара и замерзать, образуя слой льда, под тяжестью которого резервуар опрокинется.

Монтаж резервуаров был приостановлен на год, пока шло разбирательство и обсуждение. Затем немцы выполнили условия контракта, завершили монтаж и установку и уехали домой. После долгих споров было решено: единственное, что можно сделать – это возвести одну тонкую стенку вокруг каждого резервуара и обогревать воздух в промежутке между этими двумя стенками при помощи пара. Стоимость работ по этому проекту составила миллионы рублей, и поэтому даже финансовым планом 1938 года все еще не были предусмотрены ассигнования на его осуществление. Резервуарами не пользовались, за исключением дней подготовки к 1 Мая, когда на их стенах писали лозунги. И в то же время работа всего комбината сильно осложнялась из-за отсутствия запасов газа.

О ходе расследований этого случая, проводившихся в НКВД, конечно, ничего не сообщалось в прессе. Однако похоже было, что даже эта организация, со всем ее опытом и способностями, не смогла понять, кто же были вредители, повинные в совершении этого возмутительного случая. Немецкая фирма получила заказ, его оплатили, и фирма выполнила все работы согласно условиям договора. Большинство советских организаций, связанных с этим делом, например Машиноимпорт, были ликвидированы или переданы в другие комиссариаты и невозможно было найти людей, подписавших эти контракты, и предъявить им обвинение».

Поскольку Скотт слаб в технике, придется мне объяснять то, чего он не понял.

Чугун плавят в доменных печах, а потом из чугуна поучают сталь, на Магнитке ее плавили в мартеновских печах. Эти печи работают на горючем газе, который отводится от работающих доменных печей и от работающих коксовых батарей. По сути, этот газ является отходом их производства, но он может гореть и его нужно рационально использовать.

Мартеновские печи должны работать непрерывно, не остывая, их длительная остановка может привести к их разрушению, поэтому очень важно, чтобы газ в мартеновский цех поступал непрерывно, и даже если домны будут остановлены или коксовые батареи встанут, то газ для работы мартеновских печей обязательно должен быть!

С этой целью этот газ собирается в специальные хранилища, называемые газгольдерами, они имеют вид вкопанного в землю вертикального цилиндрического бассейна, наполненного водой, и вставленного в него открытого снизу практически такого же по диаметру стального стакана (колокола), всплывающего в бассейне при увеличении количества газа под ним. Газ от доменных печей или коксовых батарей подается в воду под эти колокола и колокола всплывают из бассейна, если поступление газа больше, чем его расход. А когда расход на мартеновский цех больше, чем газа поступает, то колокола погружаются в бассейн, выдавливая из-под себя газ. Таким образом, газ на мартены подается стабильно и под одним давлением. Так вот, если этот подвижный колокол разрушится под тяжестью льда или опрокинется, то из него в центре завода выйдет 100 тысяч кубов ядовитого газа, от которого не спасает даже фильтрующий противогаз. А это тысячи, если не десятки тысяч смертей, если учесть объем этого газа в этих хранилищах.

Можете себе представить, что задумала та пакостная рука, которая вписала немцам в технические условия число минус 15 градусов? Можно представить, что задумали те «специалисты», которые подписали и утвердили техническое задание на эти газгольдеры и послали это задание немцам для их изготовления?

Можно понять, что думала об этих вредителях основная масса советского народа? И даже о таких, на фоне этой подлости уже мелких, вредителях, как кулаки? Ведь советские люди вкладывали труд и душу и в этот завод, и в этот город, а эти уроды смеялись и портили результаты их труда. И много ли надо было усилий, чтобы собрать советский народ в демонстрации под лозунгами с требованием к НКВД и власти: «Разбить собачьи головы врагов народа!»?

Надо сказать, что Скотт весьма резонно отвечает на вопрос Госдепа (выделено мною – Ю.М.): «Отвечая на Ваш вопрос о том, есть ли у меня основания полагать, что в Советском Союзе действительно совершаются акты вредительства некоторыми неудовлетворенными элементами (например, бывшими кулаками, контрреволюционерами, антисталинистами в широком смысле этого слова и т. д.), я думаю, надо начать с того, что мне известны случаи вредительства, совершенные отдельными людьми. Некоторые из них, исходя из американских стандартов, я считаю подлинными, другие – весьма сомнительными, а какие-то – просто плодом фантазии. Далее я хотел бы подчеркнуть тот факт, что при обсуждении вопроса об актах вредительства в Советском Союзе (даже не рассматривая деятельность тайной полиции) необходимо помнить, что советский суд по уголовным делам дает достаточно широкое определение вредительства, и таким образом, под это определение попадают такие действия, которые любой американец счел бы всего лишь проявлением безынициативности и лени, неумышленной халатности и т. п. Советские власти, очевидно, не делают никакого различия как между умышленными и неумышленными действиями, так и между действиями, наносящими поправимый вред и вред, невосполнимый ничем. Дело в том, что, по мнению советских властей, любые действия, наносящие ущерб национальной экономике, считаются вредительством».

Но только поправлю Скотта, дело не в «советских властях», а дело в советском народе – именно народ так считал. Скотт приводит пример такого вредительства, которое в США за вредительство не считалось бы: «Директор строительной конторы, занимавшийся возведением новых домов для рабочих комбината, был не удовлетворен своей зарплатой, составлявшей тысячу рублей в месяц, и двухкомнатной квартирой. Поэтому он построил себе отдельный дом, куда переехал через год после окончания строительства. В доме было пять комнат, и он смог его хорошо меблировать: повесил шелковые портьеры, поставил рояль, застелил пол коврами и т. д. Затем он начал разъезжать по городу в автомобиле в тот момент (это происходило в начале 1937 года), когда в городе было мало частных машин. В то же время годовой план строительных работ был выполнен его конторой всего лишь приблизительно на шестьдесят процентов. На собраниях и в газетах ему все время задавали вопросы о причинах такой плохой работы. Он отвечал, что нет стройматериалов, не хватает рабочей силы и т. п. Началось следствие, в ходе которого выяснилось, что директор присваивал себе государственные фонды и продавал строительные материалы близлежащим совхозам по спекулятивным ценам. Было также обнаружено, что в стройконторе есть люди, которым он специально платил, чтобы проворачивать свои «дела». Состоялся открытый, длившийся несколько дней, процесс, на котором судили всех этих людей. О нем много говорили в Магнитогорске. В своей обвинительной речи на суде прокурор говорил не о воровстве или даче взяток, а о вредительстве. Директор обвинялся в том, что саботировал строительство жилья для рабочих. Он был осужден после того, как полностью признал свою вину, а затем расстрелян».

Ну, и реакция советских людей на чистку 1937 года и их позиция в те времена.

«Зачастую рабочие даже радуются, когда арестовывают какую-нибудь «важную птицу», руководителя, которого они по какой-то причине невзлюбили. Рабочие также очень свободно высказывают критические мысли как на собраниях, так и в частных беседах. Я слышал, как они используют сильнейшие выражения, говоря о бюрократии и плохой работе отдельных лиц или организации. … в Советском Союзе ситуация несколько отличалась тем, что НКВД в своей работе по защите страны от происков иностранных агентов, шпионов и наступления старой буржуазии рассчитывал на поддержку и содействие со стороны населения и в основном получал их». Ну, и: «Во время проведения чисток тысячи бюрократов дрожали за свои места. Чиновники и административные служащие, которые до этого приходили на работу в десять часов, а уходили в половине пятого и лишь пожимали плечами в ответ на жалобы, трудности и неудачи, теперь сидели на работе с восхода до заката солнца, их начали волновать успехи и неудачи руководимых ими предприятий, и они на самом деле стали бороться за выполнение плана, экономию и за хорошие условия жизни для своих подчиненных, хотя раньше это их абсолютно не беспокоило».

Интересующиеся этим вопросом читатели знают о непрерывных стонах либералов о том, что в годы чистки погибли «лучшие люди», самые умные и способные. Скотт тоже об этом все время намекает, но, все же, как бы, итожит: «После проведения чисток административный аппарат управления всего комбината почти на сто процентов составили молодые советские инженеры. Практически не осталось специалистов из числа заключенных и фактически исчезли иностранные специалисты. Тем не менее, к 1939 году некоторые подразделения, например, Управление железных дорог и коксохимический завод комбината, стали работать лучше, чем когда-либо раньше».

Теперь давайте рассмотрим вопрос, откуда взялись на Магнитке эти инженеры.

Спасение в уме народа

В этот период государственные и хозяйственные должности в СССР заняли 100 тысяч молодых специалистов. К примеру, тот же А. П. Завенягин стал директором Магнитогорского меткомбината в 32 года, сменивший его П. И. Коробов – в 35. И возникает вопрос – откуда они взялись, причем, этот вопрос особенно остро стоит именно для России, поскольку Россия была парализована своей паразитической элитой, прежде всего, в интеллектуальной области.

Освобождение Петром III дворянства от службы России, было, по своей сути, паразитической антинародной революцией. Разумеется, была инерция, разумеется, многие дворяне продолжали служить на военной службе честно или ради славы, кроме этого, своим манифест Петром III и обязывал дворян служить, но только во время войны. Однако яд паразитизма со временем все глубже и глубже проникал в тело дворянства, разлагая его первоначальную сущность, как служивого сословия, и превращая в чисто паразитическое сословие, глядя на которое, крестьяне все меньше понимали, за что они кормят этих паразитов. Само собою, разложение начиналось с самого богатого и родовитого дворянства.

Если бы царь, освобождая от службы дворян, одновременно и лишил их земли, то это, может быть, как-то стимулировало дворян заняться хоть чем-то полезным, в данном же случае, все большее и большее число дворян предпочитало бездельное существование. В это время в Европе шли научные и промышленные революции, за билет на одну лекцию химика Гемфри Дэви дворяне высшего общество Эдинбурга платили 20 фунтов стерлингов (более 2 кг серебра), а русские цари не могли заставить бездельных русских дворян хотя бы высшее образование получить, хотя бы за счет царя! Все русские люди, мало-мальски выдающиеся умом или энергией в XIX веке, были либо из обедневшего дворянства (А. Аракчеев или И. Мичурин), либо из семей священников (М. Сперанский или Д. Менделеев), либо из купцов, как А. Столетов.

Дворянство имело доходы от сельского хозяйства, но за все века своего владения сельскохозяйственными угодьями России, не оставила ни малейшего следа в этой области человеческой деятельности. Если исключить выведенную графом Орловым породу рысаков, совершенно не нужных собственно народу, то эта элита России не вывела ни одной породы животных, ни одного сорта растений. Все, порою, уникальный породы животных (серый украинский скот, к примеру, или романовская овца, и даже тот же битюг), все сорта растений (скажем, русская рожь) были выведены крестьянами без какого-либо творческого участия дворянской элиты.

Обладая огромными состояниями, русское дворянство предпочитали прожечь его с проститутками в Париже, но ни копейки не направить на общее благо России. В Англии никогда не было ни одного государственного университета, в России не было ни одного частного – все высшие учебные заведения были учреждены царями и содержались за счет казны. Но загнать русское свободное дворянство даже в такие университеты, даже на стипендии из казны, было проблемой.

К концу XIX века в России было всего 9 университетов на 130 миллионов населения (из которого 1,5 миллиона были дворяне), но только Петербургский и Московский были так-сяк наполнены, имея около 4 тысяч студентов на пяти факультетах при четырехлетнем обучении, а, скажем, казанский имел 858 студентов, Харьковский – 1489, Новороссийский – 688.

Цари старались, и в целом число студентов росло, скажем, с 1880 по 1894 год их количество увеличилось с 8 193 до 13 944. Но в процентах число студентов-филологов осталось прежним – 20 %, студентов юристов увеличилось с 22 до 37 %, студентов-медиков уменьшилось с 46 до 37 %, а студентов физико-математического факультета упало с 11 до 5 %! То есть, число желающих стать юристами возросло с примерно 1800 до 5 200 человек, а число студентов, изучающих точные науки, за 14 лет упало с примерно 900 до 700 человек. Думаю, что это от внедренного в умы дворянской элиты чисто паразитического постулата, что умный человек – это тот, кто умно болтает (особенно, если в рифму, но можно и прозой), а точные науки и работа с их помощью на благо государства – это удел быдла.

Правда, стараниями царей на 1898 год в России высшее техническое образование давали еще учебные учреждения типа институтов с пятилетним курсом обучения, их тоже было 9, и в них училось 5435 студента. Кроме того, был один сельскохозяйственный, один сельскохозяйственно-лесной и один лесной институты с четырехлетним сроком обучения и с 916 студентами. Итого примерно 20 тысяч студентов на государство, повторю, со 130 миллионами населения и с полутора миллионами дворян. И это при том, что церковный клир готовили 58 семинарий с 19 000 семинаристов и 186 духовных училищ с 31 215 учениками.

Через 5 лет России придется вступить в войну с Японией, которая имела втрое меньше населения, но у которой уже было обязательное начальное образование и, кроме этого, 3111 профессионально-технических школ с почти 200 тысячами учащихся. Кроме этого, 7 технологических высших школ и 2 университета с примерно 11 тысячами студентов. Что удивительно, Япония уже имела и 101 женскую высшую школу с 32,5 тысячами курсисток.

Через 15 лет Российская империя вступит в войну с Германией, которая на начало XX века имела на 56 миллионов жителей 22 университета с 36,5 тысячами студентов и 11 высших технологических школ с 17 тысячами студентов. Кроме этого, неизвестное мне количество немецких студентов училось в 3 высших горных, 5 высших лесных, 5 высших ветеринарных, 2 высших сельскохозяйственных школах и в 8 сельскохозяйственных институтах при университетах.

Большинство российских дворян получало «домашнее» образование с помощью нанятых учителей «числом поболее, ценою подешевле». Мужчины-дворяне получали и военное образование, но о военном образовании в данной теме говорить неуместно.

Такое бедственное положение с тягой к знаниям, нужным в практическом строительстве России, существовало при том, что царями образованность чрезвычайно ценилась – уже студент университета становился дворянином, а окончивший университет получал шпагу и гражданский обер-офицерский чин. Что, правда, могло прельстить только разночинца или горожанина, а не уже потомственного дворянина.

Нет, и среди дворян образованность формально тоже очень ценилась, ценилась причастность к «наукам», дворяне сами себя считали «образованным» классом, однако под образованностью имелось в виду знание иностранных языков и популярной художественной литературы. И только. Латынь и греческий язык считались основами классического гимназического образования, соответственно, знание элегий Овидия ценилось выше, нежели знания законов Ньютона. С помощью первого можно было блеснуть своим умом в «культурном» обществе, а с помощью второго можно было оказать помощь России, но кому эта Россия была нужна в обществе, все более и более становившемся паразитическим?

Таким образом, освобождение элиты от службы России, сделало ненужными те знания, с помощью которых России можно было послужить, оставив у элиты только те, которые нужны для заполнения «умной» болтовней праздного досуга. А поскольку элита являлась образцом для тех, кто пополнял ее из других сословий, то и в целом по России было безразличие к получению и поиску тех знаний, которые могли бы двинуть Россию по пути прогресса.

К этому надо добавить и кредо главенствующей православной церкви – «невежество русского народа есть мать его благочестия», по-своему, вполне резонное – чем человек неграмотней, тем ему легче внушить то, что поп хочет, а не то, что написано даже в том же Евангелие. И, само собой, «благочестивый» прихожанин – это тот, кто слушается попа и послушно несет в церковь деньги.

В 1917 году власть этой паразитической элиты была сметена, в ходе Гражданской войны к власти пришла новая элита, смешанная по своему составу. Часть ее хотела занять то же положение, что предыдущая элита (элитарных примеров просто неоткуда было брать), но наиболее умные большевики понимали, что спасение не только их идеи, но даже их личное спасение, даже чисто физическое, заключено в советском народе – будет силен народ, спасутся большевики и восторжествует их идея. Будет слаб народ, погибнет и коммунистическая идея, и, очень вероятно, и они лично. И эти большевики предприняли грандиозные усилия для того, чтобы сделать народ умнее, прежде всего формально, то есть, сделать его образованнее.

Учиться, учиться и учиться!

Разумеется, большевики пытались использовать на 100 % и старые, еще царские кадры специалистов. Часть этих кадров работала честно, часть вредила, и я выше показал результаты этого вредительства. В 1930 году была вскрыта антисоветская вредительская организация инженеров, так называемая «Промпартия» под руководством инженера Л. Рамзина. Его и многих его соучастников приговорили к расстрелу, но заменили смертную казнь 10 годами заключения. Часть из этих заключенных отбывала наказание в Магнитогорске. Выше я уже давал цитаты из отчета Скотта Госдепу о их настроениях, а вот как он описывает условия их нахождения в заключении:

«Тихомиров был большим другом Тищенко… (Напомню, что в отчете Госдепу Скотт об обоих сообщил, что они настроены по отношению к советской власти враждебно). …В конце концов кончилось тем, что Тищенко получил второй десятилетний срок заключения, а Тихомиров был амнистирован и награжден орденом Красного Знамени. Однако в 1933 году их положение было одинаковым. Они жили вместе со своими семьями в четырехкомнатных коттеджах, получали от двух до четырех тысяч рублей в месяц, имели автомобили, а по праздникам уезжали поохотиться в уральские леса, миль за семьдесят от дома. Они находились под надзором ГПУ и не имели права путешествовать без специального разрешения». Кстати, инженеру Рамзину расстрел тоже заменили 10 годами, в 1936 году выпустили, а к 1943 году он уже был награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени и Сталинской премией. Советская власть ценила заслуги всех.

Все это хорошо, но нужно было давать образование народу, и, разумеется, Джон Скотт не мог этого подвига большевиков и народа не увидеть, не мог его скрыть. Вот зима 1932–1933 года.

«В нашем бараке жили восемьдесят мужчин, женщин и детей. Самому старшему было тридцать четыре года. Все мужчины работали в строительном тресте, которому и принадлежал этот барак. До 1934 года мы ничего не платили за жилье. После 1934 года каждый из нас стал платить около десяти рублей в месяц.

Раньше в бараке была и кухня, но теперь в этом помещении жила семья, поэтому все готовили, пользуясь печками в своих комнатах. В одной из комнат находился красный уголок. Здесь висела стенная газета нашего барака, два знамени за ударный труд и портреты Ленина, Сталина и Ворошилова. Здесь также размещалась и библиотека, состоявшая из двухсот книг. Два раза в неделю в красном уголке проводились занятия для неграмотных. Несколько месяцев назад в бараке было семнадцать неграмотных взрослых, теперь только десять.

…Мы взяли наши учебники, завернули их в газету и отправились учиться.

Из барака в это время выходили многие: некоторые шли в кино, другие – в клуб, но большинство несли под мышкой завернутые в газету книги, по которым можно было понять, куда направляются их владельцы. Они шли учиться. Двадцать четыре человека из нашего барака, мужчины и женщины, учились в различных учебных заведениях.

…Коля посещал занятия в техникуме – учебном заведении с немного более высоким академическим уровнем. По условиям приема необходимо было иметь семиклассное образование и поступающих отбирали по результатам конкурсного экзамена. Среди предметов, изучаемых там, были алгебра, физика, химия, механика, сопротивление материалов, черчение, строительное конструирование из таких материалов, как сталь, железобетон и дерево, причем упор делался на те типы конструкций, которые использовались в Магнитогорске. Там в основном преподавали инженеры, работавшие в конструкторском бюро или на производстве. Они приходили проводить занятия после своего рабочего дня и зачастую были очень усталыми и не готовыми к занятиям. Нагрузка студентов была еще больше, поскольку они занимались по вечерам четыре раза в неделю, в то время как учителя преподавали меньше. Студентов набирали независимо от того, состоят они в партии или нет. Комсомолец или беспартийный рабочий принимались на тех же основаниях, что и член партии. Однако «классовые враги» и члены их семей сурово отсеивались. Шабков, чей отец был кулаком, не мог поступить в техникум. Это лишение права получить высшее образование распространялось на всех «лишенцев» до 1936 года, когда указ Москвы предоставил равные права на получение образования для всех.

Каждый вечер рабочие из барака № 17 посещали и дюжину других учебных заведений: школу шоферов, курсы Осоавиахима, где преподавались различные военные дисциплины; специальные курсы по подготовке экономистов, плановиков, акушерок, работников почты и телеграфистов. Эти учебные заведения были организованы различными трестами и учреждениями.

Расходы на обучение, освещение, отопление, зарплату преподавателям, а иногда также и учебники, и бумагу для студентов оплачивались из большого фонда, предназначенного для подготовки техников и квалифицированных рабочих. Студенты ничего не платили. У них были даже особые привилегии, более длительные отпуска, а на время экзаменов их освобождали от работы.

В это время в Магнитогорске было очень мало дневных учебных заведений для взрослых, где можно было учиться с отрывом от производства. Большинство рабочих так же, как Коля и я, учились по вечерам. Напряжение было слишком велико и слишком много предстояло сделать, чтобы можно было освободить несколько миллионов молодых рабочих Советского Союза от работы на производстве и послать их учиться. Однако в течение последующих пяти лет вечерние профессиональные учебные заведения практически исчезли и были заменены учебными заведениями bona fide – институтами, где учились с отрывом от производства, и уровень академических знаний был гораздо выше. Студенты этих учебных заведений получали от государства денежные пособия (стипендии) в размере от сорока до пятисот рублей в месяц. Такое положение сохранялось вплоть до 1940 года, когда правительство, перед которым встала необходимость изыскать миллиарды рублей на вооружение, ввело плату за все обучение, начиная с восьмого класса.

Огромные капиталовложения, отпускаемые Советским Союзом на обучение, были продиктованы необходимостью – в каждой области не хватало квалифицированных специалистов. Революция, гражданская война и массовая эмиграция «старых» элементов оставили в России в начале двадцатых годов еще большую неграмотность и еще меньшее количество квалифицированных специалистов, чем было до войны. Постоянно возрастающая сложность экономической и коммерческой и политической жизни вызвала в начале тридцатых годов такую ситуацию, в которой правительству остро потребовалось создание советской интеллигенции. Эта ситуация и стала основной причиной тех колоссальных усилий, которые предпринимались для обучения и подготовки квалифицированных специалистов. В Магнитогорске это выразилось в том, что в рамках общего бюджета строительства было предусмотрено израсходовать почти сто миллионов рублей на подготовку квалифицированных рабочих. Данная сумма изначально рассматривалась в бюджете и была внесена в него как одна из статей капиталовложений наряду с такой же суммой, отпущенной на доменное оборудование».

30 % живущих вместе со Скоттом рабочих училось! Но не только они. Вот соответствующая часть рассказанной им истории семьи его русской жены Маши.

«Ее отец был крестьянином-бедняком. В 1915 году он ушел на войну, оставив дома жену и восьмерых детей, старшему из которых было четырнадцать лет. Матери Маши пришлось самой обеспечивать свою семью. «Живи, как хочешь», – как говорят русские в таких случаях. Дети, шестеро из которых были девочки, начинали работать в поле, как только подрастали и могли держать в руках мотыгу или вилы. Они жили в деревянном доме, в котором было полторы комнаты, и Маша вспоминает, какое это было счастье, когда у них случалось вдоволь хлеба и соли. Чай, сахар и мясо считались большой роскошью.

…Гражданская война обошла стороной деревню, где жила Маша, однако один из ее старших братьев ушел на фронт, а отец вернулся после ранения домой больной малярией, которой заразился в окопах, и так и не мог потом вылечиться от нее полностью.

…Маша закончила четырехклассную деревенскую школу. Она хотела учиться дальше. Ее старшие братья и сестры уехали из деревни в далекие города, чтобы продолжать обучение, которое теперь повсеместно было бесплатным. …В скором времени в Удомле была открыта «средняя» школа, и Маша поступила учиться туда.

…В середине двадцатых годов дела пошли несколько лучше. Машины старшие брат и сестра заканчивали институт, после чего брат должен был стать инженером, а сестра – учительницей. Во время передела земли отец Маши получил хороший участок, и он больше уже не сидел голодным и не был постоянно в долгах. Маше каждый год покупали новое платье, а у ее маленькой племянницы появилась вещь, которой до этого ни у кого в семье еще не было, – кукла, купленная в магазине.

Начав с немыслимой нищеты и страданий во время гражданской войны, русские люди работали, поднимаясь к более высокому уровню жизни. Все члены Машиной семьи были полны энтузиазма. Некоторые из детей вступили в комсомол, и после спора, длившегося годами, мать, наконец, уступила давлению со стороны детей и сняла иконы со стен. Затем она сама тоже решила учиться. Машина мать научилась читать и писать в возрасте пятидесяти пяти лет. Ее учила младшая дочь.

Закончив восемь классов средней школы в Удомле, Маша решила поехать в Москву, чтобы продолжать учебу там. Ее брат и сестра уже жили в Москве, в комнате подвального помещения. Один за другим, в течение пятнадцати лет, младшие братья и сестры тоже переехали в Москву, и все они жили в этой маленькой комнатке, пока учились в одном из высших учебных заведений, которых так много в Москве».

Оцените: у крестьянина-бедняка все 8(!) детей, из которых 6 дочерей, получили высшее образование еще до войны! В США для повторения такого случая нужно было получить наследство от дядюшки-миллионера. И советские люди такое наследство получили – это была их, советская власть.

В 1937/38 учебном году в СССР в школах четырехлетках училось 10 976 тысяч детей, в семилетках – 10 679 тысяч, в десятилетках – 5 971 тысяча, в рабфаках (была такая форма получения рабочими технического образования инженеров и техников) – 193 тысячи учащихся, в техникумах – 769 тысяч и, наконец, в 582 университетах и институтах училось 509 тысяч студентов. Сравним – 21 ВУЗ у царской элиты и 582 у большевистской, 20 тысяч студентов у царской элиты и 509 тысяч у большевистской. Напомню, что, когда Скотт уезжал из Магнитогорска, которому было едва 7 лет, в нем уже было на 220 тысяч жителей 50 школ и три ВУЗа (подсчитать техникумы Скотт позабыл).

И это было образование, а не нынешняя халтура «ЕГ». Скотт пишет о программе средней школы: «Курс обучения включал в себя математику (до производных функций), биологию, общую химию, общую физику, один иностранный язык (латынь не преподавали), историю (особое внимание уделялось русской истории, главным образом послевоенному периоду, и очень мало внимания истории древнего мира, Возрождению и американской истории), основы гражданского права, астрономию, литературу (здесь тоже основной упор на изучение русской литературы), экономгеографию, элементарный курс музыки и искусства, политическую экономию и многочисленные курсы и кружки по изучению ленинизма, истории и структуры Коммунистической партии Советского Союза, текущих событий и так далее. Ученики, проявлявшие гораздо больше энтузиазма и интереса к учебе, чем большинство учащихся в Америке, обучались здесь очень многому и заканчивали школу десятилетку хорошо подготовленными к получению высшего образования, особенно в области точных наук. Обучение было бесплатным вплоть до 1940 года, когда за учебу в школе после седьмого класса стали взимать до двухсот рублей».

Я пишу, что все это сделала власть, это так и не так, поскольку власть своими руками ничего не делала. Она только исполняла свой долг перед народом – она придушила, насколько могла, паразитов, направила собираемые с народа деньги ему народу же на пользу и организовывала народ. А делал все сам народ. И было нашим дедам очень трудно.

Голод

Скотт приехал в Магнитогорск в 1932 году, кто понимает, о чем речь, – в год «разгара голодомора», по легенде которого большевики, чтобы загнать в колхозы крестьян, забрали у них весь хлеб и задушили голодом только на Украине 7 миллионов человек. Поэтому с первых строк, особенно когда Скотт начал описывать голод в Магнитогорске, я ждал, когда же он начнет про замученных голодом крестьян, не желавших идти в колхозы. Но не дождался – Скотт ни словом о голодоморе не оговорился, хотя в отчете Госдепу специально о голоде 1932–1933 года пишет!

Числа, в том числе и сообщаемые Скоттом, интересны не сами по себе, а в сравнении, и я сравню их с немецкими.

Начну с того, что, как сообщает статс-секретарь в правительстве Гитлера, отвечавший во время войны за снабжение Германии продовольствием, Г. Рике: «Основой ведения хозяйства были обязательные поставки пищевых продуктов государству. Они стали проводиться с вступлением в силу распоряжения от 27 августа 1939 года. Растительные продукты подлежали обязательной сдаче с момента «отделения их от земли», продукты животноводства – с момента их получения. Обязательной сдаче не подлежали лишь те сельскохозяйственные продукты, которые были необходимы для питания крестьян и для прокорма скота (по установленным нормам). Определенное количество зерна оставлялось в качестве семенного фонда. Таким образом, в сельском хозяйстве с самого начала были определены, хотя и несколько ограниченные, однако довольно ясные правовые нормы». Замечу, что по «довольно ясным правовым нормам», колхозы в СССР сдавали государству только плановое количество выращиваемого – только часть урожая.

Надо остановиться и на этом. Давайте оценим, сколько стоило в деньгах то, что оставалось колхозникам после обязательной продажи государству части урожая? До войны советский рубль котировался на зарубежных биржах, внутри страны его точно уравняли царскому рублю, и цена советского бумажного рубля была так высока, что перед войной за царскую золотую монету (свободно обращалась) в 10 рублей давали 9 рублей 60 копеек советскими купюрами. Одновременно, рубль официально стоил 50 центов США.

Во время войны цены продовольствия, продаваемого по карточкам, остались прежними, но на продовольствие на рынках, разумеется, цены резко возросли по сравнению с 1940 годом: в 1941 году они были в 1,1 раза выше, в 1942 – в 5,6 раза, в 1943 – в 10,2 раза, в 1944 – 8,2 раза, в 1945 – в 4,3 раза. Разумеется, это предопределяло высокие доходы колхозников неоккупированных районов от рыночной торговли – от торговли тем, что немецкие крестьяне обязаны были сдать государству по госценам. Эти доходы советских колхозников можно оценить вот по таким фактам той войны.

Во время Великой Отечественной войны советские люди пожертвовали на оружие для Красной армии 2 миллиарда рублей, и основными жертвователями были колхозники. Эта сумма примерно равна среднему военному годовому расходу двух народных комиссариатов (министерств): обороны и Военно-Морского Флота. На сбережения было построено свыше 2500 именных боевых самолётов. Для сравнения, 2172 боевых самолёта имели накануне Курской битвы два наших фронта, начавших битву, – Центральный и Воронежский. А, по мнению специалистов, именно с Курской битвы началось господство в воздухе советской авиации.

Но еще более удивительно то, какие суммы жертвовали колхозники.

Ферапонт Головатый в декабре 1942 и мае 1944 годов внёс по 100 тысяч рублей на постройку двух истребителей. Колхозник из Грузии Оганян Гурген внёс в Фонд обороны 500 тысяч рублей. Бригадир тракторной бригады, Мария Дубовенкова – 50 тысяч рублей. Михаил Китаев – 130 тысяч рублей, Мария Арлашкина, мать большого семейства, – 50 тысяч. Анна Селиванова – 100 тысяч, потом продала корову, остатки меда – и еще 100 тысяч. 16 января 1943 года узбекский колхозник Сергей Цой принес в обком партии два чемодана с миллионом рублей, судя по фамилии, он кореец. Другие национальности Советской Родины: башкиры Хабирзян Богданов и Нурмухамет Мирасов – по 200 тысяч рублей; азербайджанец Сулейманов Амира Кари-оглы – 250 тысяч рублей; казах Букенбаев Оразбай – 300 тысяч рублей; киргиз Юлдаш Татабаев – 150 тысяч рублей; армянин Н. А. Акопян – 106,5 тысячи рублей; грузин Г. А. Башурали – 150 тысяч рублей; таджик Юлдаш Саибназаров – 130 тысяч рублей; узбек Турган Ташматов – 160 тысяч рублей; бурят Буянтуев – 130 тысяч рублей. Это о доходах колхозников.

Теперь о том, как выглядел набор продуктов, которые покупались по карточкам. А то ведь стонут о том, что в СССР до войны и после войны были карточки, карточки, карточки, а что это значило в продуктах?

По немецким расчетам, минимум, необходимый для существования, – 1800 калорий. В 1943 году гражданское население Германии все еще получало по карточкам из расчета 2000 калорий, месячная норма продуктов под эти калории выглядела так:

Хлеб – 9 кг.

Крупа – 0,6 кг.

Мясо – 1 кг.

Жиры – 0,8 кг.

Сахар – 0,9 кг.

Мармелад – 0,7 кг.

Картофель – 12 кг.

И только в 1945 году гражданскому немцу начали выдавать в месяц: хлеба – 5,8; крупы – 0,3; мяса – 1,0; жиры – 0,5; сахар – 0,375; без мармелада; картофель – 10,0 кг. Считалось, что это около 1700 калорий.

В январе 1940 года в Англии были введены продуктовые карточки, в 1943 году на каждую английскую душу по карточкам еженедельно отпускалось следующее: мясо – примерно 6 унций; яйца (куриное или утиное) – 1; жир (масло, маргарин или смалец) – 4 унции; сыр – 4; бекон – 4; сахар – 8 унций. В пересчете на килограммы и на месяц: мясо – 0,8 кг; яйца (куриное или утиное) – 4,5; жир (масло, маргарин или смалец) – 0,5 кг; сыр – 0,5; бекон – 0,5; сахар – 1,0 кг. Англичанин мог купить одну смену одежды в год, причём правительственным указом регулировалось количество карманов и пуговиц – мужские пиджаки не могли иметь более двух карманов и трёх пуговиц. С целью экономии ткани были запрещены манжеты на брюках. После войны стало хуже. Кроме снижения по сравнению с военными годами норм отпуска всех продуктов и товаров, были дополнительно введены карточки на хлеб, который в войну не нормировался.

Теперь вернемся к воспоминаниям Скотта о голоде в пресловутый год «голодомора» – 1933.

«Каждая производственная организация должна была обеспечивать питанием своих рабочих. Она выдавала продовольственные карточки, а затем пыталась отоварить их согласно перечисленным в них пунктам. Однако очень часто ей не удавалось этого сделать. В 1932 году в продовольственной карточке монтажника, выдаваемой ему на месяц, значилось следующее:

хлеб – 30 килограммов

мясо – 3 килограмма

сахар – 1 килограмм

молоко – 15 литров

масло – 1/2 килограмма

крупа – 2 килограмма

картофель – по мере доставки

Однако на протяжении всей зимы 1932–1933 года монтажники не получали ни мяса, ни масла, и почти не видели сахара и молока. Им выдавали только хлеб и немного крупы. В магазине, к которому они были прикреплены, они могли купить не по карточкам духи, табак, «кофе» (суррогат), а иногда мыло, соль, чай и леденцы. Однако этих товаров почти никогда не было в продаже, а когда их привозили, то рабочие порой оставляли работу и с гаечным ключом в руках бежали в магазин, чтобы, пробив себе дорогу, получить полфунта каменных леденцов.

Помимо продуктов, приобретаемых в магазине, рабочие ели раз в день, также по карточкам, в одной или нескольких столовых, имеющихся при каждом производственном объединении. Карточную систему в столовых было очень трудно отменить, потому что мастера и администрация, пытаясь стимулировать своих работников, выдавали им дополнительные карточки на питание в столовых. Таким образом, в 1933 году восемьсот рабочих Магнитогорского сварочного треста съедали две тысячи обедов. Однако, поскольку в центральной конторе снабжения знали, что в сварочном тресте работает только восемьсот рабочих, то они отпускали продуктов ровно на восемьсот обедов, и директору столовой приходилось их разбавлять. Поэтому качество обедов ухудшалось. В начале 1933 года в столовой № 30 человеку, работающему на большой высоте при температуре 500 ниже нуля, необходимо было съесть два или три обеда, чтобы действительно наесться.

…Через полчаса после того, как мы вошли в столовую, мы уселись на только что освободившиеся места, положили на стол наши карточки и стали ждать, когда к нам подойдет официантка. Она была на полпути к нам, обслуживая другой стол и добродушно поругивая рабочих, пытавшихся получить два обеда по одной карточке, а иногда и ущипнуть ее сзади. Прошло еще десять минут, прежде чем она добралась до нашего, последнего, стола и стала отрывать талоны от наших карточек. Шабков и Попов, у каждого из которых было по две карточки, очень старались отвлечь внимание официантки, чтобы она не поняла, что карточек больше, чем людей за столом. Однако это им не удалось. Оторвав двенадцать талонов с номерами, она сосчитала всех и увидела, что за столом только десять человек. Положение спас Попов.

– А, ну да, – сказал он. – Это Петя и Гриша оставили свои карточки и пошли мыть руки. – Попов ухмыльнулся. Усмехнулась и официантка. Никто никогда не мыл руки зимой в столовой № 30. Но теперь у нее были свидетели на тот случай, правда, весьма маловероятный, если директор будет ее проверять. Она умчалась прочь, улыбаясь, и скоро вернулась, неся двенадцать больших кусков черного хлеба. Затем она принесла двенадцать тарелок горячего супа. Суп был неплохой. В нем было немного капусты, следы картошки и гречневой крупы, а иногда даже попадалась косточка. Главное – он был горячий. Рабочие ели его с удовольствием, некоторые для вкуса клали туда горчицу. Большинство из них съели свой кусок хлеба до того, как доели суп. Однако у Шабкова и Попова было по два куска хлеба (два куска по двести граммов каждый раз равнялись одному фунту черного хлеба), поэтому им его хватило, чтобы доесть суп до конца, и даже осталось немного для второго. На второе принесли суповые тарелки, наполненные картошкой, политой жидким соусом. Сверху лежал небольшой кусочек мяса. Поставив все это на наш стол, официантка пошла обслуживать сидящих за другим столом.

Попов и Шабков ели жадно, с большим аппетитом.

– Хороший обед, – сказал Шабков. – Вот если бы каждый день такой давали.

Попов ничего не ответил. Он только что-то проворчал.

Он был занят – надо было съесть две тарелки картошки с мясом».

Это Скотт рисует как бы «картинку с натуры», и у него, как и везде по книге явно вымышленные поповы и ивановы, гриши и пети, но Шабков, похоже, реальный человек. Он кулак, находящийся на стройке в заключении, работает бригадиром, работает хорошо, почему и имеет две карточки в столовую. О себе Шабков рассказал Скотту: «Когда пришли нас выселять, мой брат взял винтовку и несколько раз выстрелил в офицеров ГПУ. Они стали отстреливаться. Брата моего убили. От этого нам, конечно, лучше не стало. Нам всем дали по пять лет и отправили в разные места».

Теперь о магазинах.

…Выйдя с территории завода, группа рабочих разделилась. У Гриши было с собой ведро. Он собрал у всех карточки на молоко и отправился за ним на молочную кухню. Каждому сварщику по закону ежедневно полагалось по пол-литра (пинте) молока. Шансы, что там будет молоко и ему удастся его получить, были невелики. Зимой снабжение молоком ухудшалось. Молоко привозили в замороженном виде кусками в мешках из соседнего совхоза. Однако попытаться получить его все же стоило. Поэтому каждый день сварщики кого-нибудь туда посылали, и иногда – один или два раза в неделю – посыльный возвращался домой с ведром, наполовину наполненным молоком.

…Кооператив строителей доменных печей находился в большом одноэтажном здании, почти не отапливаемом и очень грязном. Когда мы подошли к нему, то увидели, что там полным-полно рабочих и снаружи, от двери магазина выстроилась очередь.

– Странно, – сказал Попов. – Наверное, там продают что-нибудь особенное.

Мы подошли поближе и задали традиционный русский вопрос: «Что дают?»

– Только хлеб, – ответил один из рабочих, стоявших в очереди. – Утром хлеба не было. Его привезли только полчаса назад.

Мы встали в очередь. Она двигалась очень медленно. Прошло десять минут, прежде чем мы добрались до двери магазина, и еще двадцать минут, пока мы подошли к прилавку. На полках позади прилавка не было абсолютно ничего, кроме четырех коробок с искусственным кофе и целой выставки духов. Продавали и покупали только черный хлеб. Продавщица большим мясницким ножом резала свежие буханки, от которых шел пар. Ей редко приходилось дважды взвешивать один и тот же кусок. Служащий магазина, повязанный грязным белым фартуком поверх овчинного тулупа, отрывал талоны с номерами от хлебных карточек рабочих по мере того, как их ему подавали. Вторая девушка-продавщица принимала деньги – тридцать пять копеек за килограмм (около пятнадцати копеек за фунт). Как раз в тот момент, когда Попов подошел к прилавку, высокий, похожий на монгола парень, растолкав всех плечами, попытался взять хлеб без очереди. Разразилась целая буря недовольства.

– Если ты мастер, то иди в магазин для мастеров! А если ты прикреплен к этому магазину, то вставай в очередь! – сказали в один голос сорок человек. Большой монгол стал протестовать, произнося на ломаном русском языке фразы о правах национальных меньшинств. И все-таки хлеб он без очереди не получил. Слишком многие рабочие, принадлежащие к национальным меньшинствам, пытались получить что-нибудь даром или без очереди, или же добиться других привилегий, подводя под это в качестве основы ленинскую национальную политику. Но теперь им это уже больше не удавалось.

Попов вытащил потрепанный бумажник и начал искать там мелочь, чтобы заплатить за хлеб. Бумажник был набит деньгами, у него при себе было больше двухсот рублей. Неделю назад он получил зарплату за прошлый месяц (с опозданием всего лишь на десять дней), но купить было нечего. Он получил хлеб для себя, для Гриши, ушедшего за молоком на раздаточный пункт, и для Гришиной жены и стал проталкиваться к выходу. Под мышкой у него было пять килограммов (двенадцать фунтов) хлеба. Это были двухдневные рационы для двух рабочих и одного иждивенца.

…Размер зарплаты и количество денег под матрасом больше не определяли уровень жизни. Деньги были у всех, но то, что человек ел и носил, почти целиком и полностью зависело от того, что можно было купить в том конкретном магазине, к которому он был прикреплен. Если это был иностранный специалист или руководящий работник ГПУ или партийных органов, прикрепленный к специальному магазину для иностранцев, то он мог купить икру, кавказское вино, импортные ткани, прекрасную обувь, костюмы и тому подобные вещи на выбор. Инженеры и мастера, такие люди, как Семичкин и Коля, имели карточки, дававшие им право посещать магазины для техников, где они могли купить хлеб, а иногда мясо, масло, рыбу и кое-что из одежды. Однако большинство людей, таких, как, например, Попов, были прикреплены к магазинам для рабочих, где единственное, что можно было купить более или менее регулярно, это хлеб. Иногда по нескольку дней подряд и хлеба не было; но большинство рабочих, прошедших школу голода, имели небольшой запас сухарей, помогавший им переждать временную нехватку хлеба.

… В 1933 и 1934 годах цены на базаре были просто недоступными: хлеб, например, стоил до десяти рублей за килограмм, в то время как официальная цена хлеба в магазине была пятнадцать копеек». (Тут Скотт, видимо ошибся и дал цену за фунт).

О нормах выдачи продуктов немцам я уже написал, но добавлю, что норма выдачи хлеба солдату царской армии в военное время была 1 кг ржаного хлеба или 700 грамм ржаных сухарей. А Скотт описывает получение 1,2–1,4 кг хлеба в день на работающего, включая кулаков, и по 500 грамм на иждивенца. И, вроде, считать умеет.

Скотт, кстати, и объясняет причины, по которым в питании заключенных и вольных не было разницы: «Как только заключенных привозили на строительство, их начинали кормить лучше, чем на протяжении всего периода с момента ареста. Им выдавали теплую добротную одежду и говорили, что с этой минуты единственное, что будет приниматься во внимание, это их работа. Вплоть до 1938 года срок заключения мог быть уменьшен за хорошую работу на двадцать, сорок, а иногда даже на шестьдесят процентов. Однако после 1938 года сокращение срока наказания стало более редким явлением, вероятно, потому что НКВД не хотел терять рабочую силу, ведь число осужденных – и соответственно рабочих, прибывающих на стройки, – сократилось».

Ну и, наконец, в отчете Госдепу Скотт сообщает: «Голод в конце 1932 – начале 1933 года. В конце 1932 года в Магнитогорске катастрофически не хватало продуктов. Хотя у кулаков были хлебные карточки, они не могли достать достаточно еды, чтобы прокормить себя и свои семьи. Женщины и дети постоянно ходили по помойкам и собирали в сумки все выброшенные испорченные продукты, которые могли там найти. Это был самый настоящий голод…». Ну, а дальше вы уже читали о несчастных работниках ГПУ: «К весне начались небольшие забастовки и стало нарастать пассивное сопротивление отдельных групп этих крестьян. Об этих беспорядках стало, в конце концов, известно высшему начальству, и все закончилось арестом двух офицеров ГПУ – начальника трудовой колонии и его заместителя, – ставших «козлами отпущения» и осужденных на длительные сроки». Все, ни слова, ни намека о голодоморе. Плач о горькой доле кулаков громогласный, а о том, что они страдальцы от голодомора, повторю, ни слова!

А может, в Магнитогорске не было украинцев и о «семи миллионах умерших на Украине от голода» никто не знал? В той картинке в столовой 1933 года, которую Скотт нарисовал, есть такой эпизод:

«…Я слышал, что Ломинадзе, новый первый секретарь партии, очень возмущается столовыми и настаивает на том, что мы должны иметь право заказывать столько хлеба, сколько захотим, и что на второе должен быть выбор, по крайней мере из трех блюд, – сказал сидевший рядом с Поповым рабочий толстощекой, закутанной в платок девушке, уплетавшей напротив него картошку. Девушка работала вместе с клепальщиками, нагревая для них заклепки.

– Я в это поверю, только когда сама увижу все собственными глазами, – ответила девушка с украинским акцентом».

(А как же – «хохол не поверит, пока не проверит!»). И Скотт, разумеется, дает и национальный состав Магнитогорска: «Около двух третей этого количества составляли русские, одну треть – украинцы, татары, башкиры и евреи». Более, того, он был знаком и с такими украинцами, которые считали, «что Украину завоевали и подавили, а теперь ее эксплуатирует группа большевиков, состоявшая в основном из русских и евреев, которые ведут – не только Украину, но и весь Советский Союз в целом к гибели». Но и эти украинцы ни словом не упомянули Скотту о голодоморе!

И мне вспоминается, когда я попросил своего отца (а его село как раз находится в районе пресловутого голодомора) рассказать об этом голоде, то он сначала охотно начал рассказывать о голоде 1927 года. А когда я уточнил, что меня интересует голод 1932 года, то он сначала даже не понял, о чем я спрашиваю. А потом вспомнил – да, и тогда был голод. И на вопрос о причинах голода на селе, ответил жестко: «Работать не хотели!». И привел конкретный пример отказа от работы. Я об этом уже не раз писал и не буду повторять, просто отмечу, что Скотт невольно подтвердил информацию моего отца – голод в России даже в те годы был делом обычным, а события на Украине в начале 30-х даже украинцы за настоящий голод не считали, тем более, не связывали эти события с коллективизацией.

Советская интеллигенция

В период советской власти масса людей стала теми, о которых говорят две русские поговорки: «Из грязи в князи» и «Барин из мужиков». Смысл их выглядит идентичным, хотя это потому, что уже несколько веков князь имел вид очень богатого барина, и только. Таким образом, в нашем обозримом прошлом князья уже были не те, в ком реально кто-то нуждался.

На самом деле князь, это, прежде всего, лучший воин, это атаман, на котором лежит ответственность за предприятие, в котором заинтересован народ и вся его дружина. Ум, мужество, храбрость, в сочетании со способностью выдержать груз ответственности за начатое предприятие – это такое редкое сочетание качеств, при котором и дружиннику, и подданному совершенно безразлично, откуда его князь – из царского дома или из грязи – лишь бы был таким и обеспечивал защиту подданным и добычу дружине. Для князя совершенно третьестепенно, сколько у него личного богатства и насколько разнообразны и утонченные у него еда и развлечения, – не это составляет смысл и содержание жизни князя. Князю это просто не интересно. Возможно, русский князь Святослав и не был большим государственным деятелем и мудрым политиком, но князем он был безусловно, раздавая всю добычу дружине и открыто демонстрируя презрение ко всем тем «жизненным удобствам», которые уже очень давно являются единственным смыслом жизни нашей элиты.

Другое дело – баре. Уже несколько столетий народ видит эту элиту в виде праздного сословия с непонятно откуда взявшимися правами на власть и откровенно паразитической сутью. Как можно более праздная жизнь и непомерное потребление удовольствий – вот суть барства.

И когда в баре попадает несчастный мужик, чувствующий себя неуверенно и стремящийся завоевать себе достойное место под солнцем этой элиты, то вся барская мерзость начинает проявляться в нем в гипертрофированном виде. Я вспоминаю донесения Л. Мехлиса с Крымского фронта Сталину, в котором он предлагал немедленно заменить командующего фронтом генерала Козлова на кого-либо из генералов Рокоссовского, Клыкова или Львова. Мехлис приводил факты, требующие этой замены, но, в принципе, для понимания того, кем был Козлов, достаточно одной-единственной характеристики, данной Мехлисом: «обожравшийся барин из мужиков».

Либо дело в троцкизме Скотта, который мешал ему трезво описывать большевиков, либо он, как американец, только эту барскую цель в стремлении людей и способен увидеть, но у него в книге практически нет «князей из грязи», в ней только «обожравшиеся баре из мужиков». Вы их уже видели выше в цитатах, частью они были уже расстреляны не описанными Скоттом «князьями из грязи», но Скотт описывает и ускользнувшую от расстрела часть этих «бар из мужиков», к примеру, того же Завенягина. О нем Скотт, напомню, сообщает:

«Дом Завенягина по сравнению с большинством советских домов выглядел дворцом. Это был трехэтажный, отштукатуренный снаружи кирпичный дом из четырнадцати комнат, в котором были бильярдная, игровая для двух маленьких сыновей Завенягина, музыкальный салон и большой кабинет. Позади дома находился небольшой олений заповедник, а перед домом – роскошный сад. Все это было обнесено высокой стеной, увенчанной по верху частоколом. Перед входом всегда дежурил милиционер.

…Дом Завенягина был меблирован на сумму 170 тысяч рублей, а сам стоил около 80 тысяч».

В докладе Госдепу США Скотт, напомню, дает несколько иную цену дому: «стоимость которого вместе с обстановкой составила 300 тысяч рублей», – но это не суть важно. Мне могут сказать, что Завенягин много зарабатывал, нужно же было ему куда-то тратить деньги? Но дело в том, что Скотт – американец, а американцы, вынужденные лично рассчитывать и платить налоги, в отличие от нас, очень ревниво относятся к тому, куда получатели налогов их направляют. И Скотт пишет:

«Интересный вопрос возник относительно оплаты за проживание в этих домах. Плата за дом и мебель Завенягина, если рассчитывать ее с учетом двадцатилетней амортизации, составляла сумму около тысячи рублей ежемесячно только за амортизацию, не считая приблизительно такой же суммы на содержание дома, сада, и так далее. Зарплата Завенягина была немногим более двух тысяч в месяц. Обитатели других домов находились в таком же положении. Поэтому было принято удобное решение: стоимость этих домов внести в бухгалтерские книги всего жилищного отдела управления комбината. Таким образом, сумма амортизации выплачивалась всеми, кто жил в любом доме, принадлежащем комбинату. Тем не менее, обитателям домов все равно пришлось бы платить очень внушительную сумму, так как они занимали слишком большую жилую площадь. Поэтому было решено взять дома на баланс комбината, внеся расходы в графу «административные». Таким же образом автомобили, находящиеся в распоряжении начальников цехов, главных инженеров и других чиновников и используемые не только для деловых поездок, но и для выездов на охоту и в театр, были оплачены, содержались и обеспечивались шоферами за счет средств, выделяемых управлением комбината».

Дело даже не в стоимости этих домов, а в вопросе: если ты князь, то зачем тебе это выпячивание перед людьми, зачем тебе весь этот кич – эти 14 комнат, олени?

А вот если ты барин, особенно, если ты барин из мужиков, то вопросов к тебе действительно нет. С тобой все ясно.

Один из комментаторов моих работ, в начале жизни работавший комбайнером в совхозе, описывая вороватую прослойку односельчан, на «КамАЗах» возивших черешню в Ленинград и богатевших на этой торговле, считает вот это желание «бар из мужиков» выпятиться, всеобщим свойством русских крестьян. Он вспоминает: «У них была своя тусовка, с остальными односельчанами разговаривали через губу. В порядке вещей они могли остановиться на «КамАЗах» рядом на улице, и не вылезая из кабины через окна разговаривать. Сигналь им, не сигналь, пока не поговорят – не сдвинутся. На кой им комбайн? На кой им то зерно?

Противно было смотреть на их жен, с апломбом натягивавших на зажиревшие плечи заграничные кожаные куртки, расходящиеся на задах. Я понимаю, это личное. Это накопилось тогда. Когда отец бросил нас, он успел построить только подвал дома. Вот в том подвале мы и жили несколько лет и в селе нас презрительно называли «дети подземелья». Пусть бы называли, как хотели, но они регулярно шли ко мне за помощью и я им не отказывал. Но сам никогда помощи не просил. Эти обеспеченные селяне, зная, что у меня ни кола ни двора, не чурались спереть у меня то набор ключей прямо в тот момент, пока я залез под свой «Газ-52», буквально на три минуты оценить масштаб работы. То топор, пока я относил хворост до машины в 30 м от него. То насос артезианский. Они были всегда такими уродами, или их советская власть так развратила? Я думаю, они были просто разными. Были такие, как моя теща. А были такие, как эти. Разные.

Я тщательно копался в себе и не нашел зависти. Это просто отторжение на уровне подсознания. Я без сожаления уехал оттуда, как только построил матери дом.

Кстати, о птичках… «Иван Бровкин на Целине», помните такой фильм? Сцена, в которой главные герои приезжают с наградами на побывку домой? Все же гениальный фильм, в точности передана атмосфера и этот крестьянский снобизм тоже. Нарочитый шик: чтобы поразить односельчан, приехали на такси. «Морская душа» поправляет любимой платок, чтобы был виден орден, и у нее лицо сразу приобретает высокомерное выражение, разворачивает плечи и идет павой. Все заслужено, кто ж упрекнет? Но, а к чему все же это наносное? Ведь не гордость, а гонор польский в этом! Повторю, фильм гениальный в своей точности. И, заметьте еще вот что. Фильм же был пропагандистский и на что упор? Вот езжайте на Целину, станете ударниками, сможете тоже вот так к себе в деревню приехать на такси и спесиво пройтись перед толпой. Это селянам близко и понятно».

С одной стороны, я эту спесь могу подтвердить. Помню, отец рассказывал толи прибаутку, толи быль. До войны хромовые сапоги, фуражка с лакированным козырьком были верхом шика, а часы сверхроскошью. Парень в городе заработал, приезжает в село, утром обул начищенные сапоги, нацепил часы, надел фуражку с лаковым козырьком, вышел на улицу, идет красуется… А все село на работах и никого нет, чтобы парнем восхититься. Тоска! И тут выбегает собака и начинает лаять. Обрадованный парень (тут надо показывать на себе) поправляет картуз, поддергивает голенища сапог, вынимает часы, смотрит на них и кричит собаке: «Щас как дам сапогом, через 5 минут сдохнешь!».

Но я никак не согласен, что вот это выпячивание, эта спесь являются чертой собственно русского народа, русских крестьян. Лев Толстой в своей повести «О голоде» рассказывает о богатой семье крестьянина, которая способна питаться хорошим хлебом, но в виду всего села, уже перешедшего на хлеб с лебедой, тоже питающейся хлебом с лебедой: «Едят люди с лебедой, а мы что ж за господа такие!».

Еще момент. Где-то в 70-х социологи делали опрос на одном заводе, кажется, в Запорожье. При анкетировании, социологами задавался и вопрос о зарплате анкетируемого, а потом ответ на этот вопрос сравнивали с реальной зарплатой анкетируемого, выясненной в расчетном отделе. Оказалось, что все, кто получал ниже средней зарплаты по заводу, назвали сумму выше своей реальной зарплаты, а те, кто зарабатывал больше, назвали меньшую сумму. Как все!

Поэтому, полагаю, корни этого выпячивания, этой спеси лежат в паразитической элите, с которой народ брал пример, и которая в глазах народа, так или иначе, была образцом для подражания. «Лучшая жизнь» – это жизнь элиты, жизнь бар. На момент революции никакого иного образца «лучшей жизни» просто не было. А у паразитов проблема – они не имеют никаких результатов своей деятельности, с помощью которых могли бы выделиться даже в своем сером «элитном» стаде. И для них выпячивание себя по любому, со стороны даже смешному признаку, становиться единственно возможным.

Вспомним Грибоедова, ведь минуло едва пара десятилетий после освобождения дворян от службы и:

О фильме «Иван Бровкин на целине». Ведь заложили в него эту сцену похвальбы орденом сценарист и режиссер – такая элита, что дальше некуда. И эта элита снимала фильмы не для того, чтобы народ этот фильм оценил, а для оценки его такой же элитой. Вот и спросите себя, могли ли сценарист и режиссер выдумать какой-то иной финал, и поняла бы тогда авторов фильма остальная элита? Нет, их бы не поняли.

Ведь эта элита «балдеет» не от результатов своей работы, а от внешних признаков этих результатов – орденов, премий, званий. Посмотрите на количество этих «бранзулеток» у элиты – ведь на лицо полная потеря совести и здравого смысла.

Вот писатель С. Бабаевский, журналист и писатель с довоенным стажем, с началом войны реально воевал в действующих казачьих частях, потом был переведен в дивизионную газету. То есть, и воевал реально, и всю войну находился вблизи фронта. Не имеет ни одной военной награды – не стал хлопотать – счел ниже своего достоинства. Рассказывал мне, что когда он денежную часть своей Сталинской премии передал в детдом, то К. Симонов, отказался печатать сообщение об этом потому, что при наличии 6 таких премий, Симонов ни одну никому не отдал. И это естественно – а за какие шишы Симонов будет «и есть и пить иначе», чем он поразит остальную элиту?

А всю войну Симонов был корреспондентом всего лишь центральной газеты, и только. Тем не менее, выхлопотал орден Красного Знамени и два ордена «Отечественной войны» I степени – награды, о которых и мечтать не мог командир пехотной роты, провоевавший на передовой всю войну (если бы после этого остался жив). Ну, так какой еще финал должны были вставить в фильм авторы «Ивана Бровкина на целине», чтобы он понравился тому же секретарю Союза писателей СССР К. Симонову – показался ему «реалистичным»?

Но вернемся к Скотту, тем более что у него есть забавный пример к теме о князьях и барах из мужиков.

Как я помянул выше, Скотт женился на девушке, которая была из деревни и закончила в Магнитогорске педагогический институт. Как только Скотт организовал получение квартиры, супруги наняли домработницу Веру: «Вера занималась всеми домашними делами, а я ходил в магазин за покупками. Обычно я выходил из дома в первой половине дня с хозяйственной сумкой в руках и заходил в центральные магазины и на базар». Надо сказать, что моя родная мать тоже стала учительницей еще до войны, и тоже закончила педагогический институт, но только детей у нее было двое, а не один, как у супругов Скоттов. Но у моей матери даже мысли не было, нанять домработницу! И не из-за денег, а потому, что это было позорно для нее! Меня, младшего, отец по дороге на работу отводил в детсадик. И у супругов Скоттов такая возможность уже была: «Эти детские ясли находились в ведении городского Совета и им предоставлялись большие субсидии как Советом, так и комбинатом. Родители платили от 15 до 50 рублей в месяц за одного ребенка. Здания были в большинстве своем светлыми и чистыми, о детях хорошо заботились».

Однако Маша заботы о ребенке и доме переложила на домработницу. Скотт пожимает плечами: «Судьба Маши была типичной для целого поколения молодых советских женщин, которые получили и использовали предоставившиеся им широкие возможности для образования. …Они хотели уделять как можно меньше времени готовке, мытью посуды и стирке пеленок. Это считалось делом прислуги, не обладавшей интеллектуальным потенциалом или же еще не получившей необходимой подготовки и образования, чтобы профессионально работать по какой-либо специальности». Надо сказать, что этакая прыть жены, вообще-то, ошарашила даже американца: «Как я много раз говорил Маше, эта психология в некотором смысле напоминала психологию женщин, принадлежавших к аристократическим семьям левого направления до революции. Более того, я уверял ее в том, что если когда-нибудь поедем в Америку, то она сможет убедиться, как много женщин, работающих по своей специальности, сами моют посуду. Маша весьма скептически относилась к тому, что мы когда-нибудь поедем в Америку, и, кроме того, мои аргументы казались ей нелогичными. Она преподавала математику, получала пятьсот рублей в месяц. Вере платили пятьдесят рублей в месяц, что было довольно много. Почему же Маша должна мыть посуду? Такое разделение труда представлялось ей нецелесообразным». А то! Хоть и не столбовой дворянкой, но хоть барыней пожить охота!

Маша занимала свой досуг более полезными занятиями: «…она серьезно занялась шахматами. В течение некоторого времени она удерживала первое место среди женщин-шахматисток Магнитогорска. Несколько позднее, когда открылась городская музыкальная школа, она поступила туда и начала учиться играть на рояле».

«Изячно» жить не запретишь!

«Коммунарики»

Я не считаю, что организация индивидуального трудового соревнования рабочих между собой, было самым лучшим экономическим (хозяйственным) решением. Дело в том, что подобные соревнования вызывают рознь в трудовом коллективе, порою переходящую в непримиримую вражду. Думаю, что любой реальный руководитель, занимавшийся организацией подобного соревнования, с этим сталкивался. Однако я дам пример уже цитированного мною комментатора о том, как это выглядело на селе времен кануна перестройки.

«Село было большое, 5 тысяч дворов. Но желающих сесть на комбайн были единицы, хотя именно там можно было не только стырить, но и легально заработать. Было 5 «Нив» и 6 новых «Дон-1500». Соответственно 11 комбайнеров и 11 помощников – 22 человека, из них 12 на новых комбайнах. И этих 12 в селе еле наскребли потому, что, видите ли, на «Дон-1500» нужно было учиться два месяца на курсах в Сельхозинституте. Причем, совхоз возил нас, будущих комбайнеров «Дон-1500» на автобусе в город и обратно. Водитель автобуса дурака валять не стал и тоже присоединился к нам, но таких шустрых было в селе мало. Самый деятельный из нас, и при этом самый ненаглый, спокойный и тихий человек у многих вызывал ненависть, исходящую из обыкновенной зависти. Он был ударником, стал коммунистом. При этом ему ничего не приписывали, комбайнер он был от Бога. За глаза его называли Коммунариком, при этом со спокойной душой никогда не стесняясь пользоваться его помощью и советами.

Я оказался свидетелем сцены, когда сидящие в обед за домашним винцом комбайнеры обсуждали неугомонного Коммунарика, комбайн которого шуршал в полукилометре без перерыва на обед. Они что-то напряженно ждали: ща, ща, гляди! Комбайн встал. Потом я узнал, что в землю в поле Коммунарика был вбит стальной штырь, чтобы сломать ему комбайн! Зависть к чужому добру и к чужому успеху – это что, черта именно советского крестьянина, а за 70 лет до того такого на селе не было? Почему-то я взял пример с ударника и тоже не останавливал комбайн на обед, подменяясь с помощником, кто же другим не давал?»

Думаю, что причина в том, что передовик своими достижениями унижает многих остальных, которые в силу, порой, малозначительных причин не способны повторить эти достижения. От этого унижения и такая тупая злоба. Мало этого, другой комментатор показал другой, не менее точный аспект проблемы: «Сделав упор на индивидуализм откололи наиболее лучшую часть общества. Оставшийся балласт сгруппировался на основе общности ненависти и зависти к лучшей».

Русская артель

Давайте немного о русских артелях, хотя данных о них очень немного, я, к примеру, опираюсь практически только на сведения, сообщенные русским чиновником и писателем П. Мельниковым-Печерским.

Русская артель – это далеко не канувшие в лету промысловые и производственные артели, не колхоз и даже не предшественница колхоза – сельскохозяйственная артель, и это далеко не производственная бригада, ставшая привычной и являющаяся и по настоящее время образцом организации производственного коллектива. Прежде всего, бригада и бригадир собираются по воле начальника, а эта воля обусловлена только требованиями технологического процесса. Начальник назначает бригадира, дает ему рабочих, как правило, практически не учитывая ни желания рабочих быть в этой бригаде, ни желания бригадира иметь этих рабочих (на практике, со временем, конечно, это утрясается, но начинается бригада именно так).

А артель – это воля члена артели стать членом артели и именно у данного артельщика – у того, кого удастся: а) уговорить стать артельщиком, б) уговорить согласится тебя принять. В бригаде все получают зарплату по тарифным ставкам, определяемым разрядом, выше всех разряд у бригадира. Бригадир по отношению к рабочим имеет ограниченную власть, а артельщик – абсолютную. Поскольку его обязанность обеспечить не только высокий доход всей артели, но и справедливость, то по его требованию артель изобьет любого своего члена, не исполняющего волю артельщика. Сплоченность артели зависит от отсутствия зависти у ее членов, поэтому все получают поровну, однако и работу все члены артели обязаны делать в абсолютно одинаковом объеме, – за этим тоже следит артельщик.

Если вы артель лесорубов, то все должны валить, к примеру, 20 стволов в рабочий день. Ты можешь 40? Остановись на 20 и иди домой. А ты можешь всего 15? Тогда оставайся до ночи и вали еще 5. Очень слаб – ищи слабого артельщика и слабую артель. Очень силен – ищи сильную артель, либо покажи остальным, как валить по 30 деревьев в день. Потом покажешь, как валить 40. Будут все валить по 40, и ты будешь 40, а пока все не могут этого делать, и ты не делай! Никакого унижения благотворительностью. На первый взгляд в такой организации мало смысла, но именно так организовывали свои артели русские много веков подряд.

В случае со Алексеем Стахановым, ставившим личные рекорды добычи угля, и его последователями, стахановцами, видится такой путь русской артели. Положим, на шахте в каждой смене в забоях работают по 10 забойщиков, работу которых обеспечивают по 9 человек их бригад (всего в смене 10 бригад и 100 человек), и каждый забойщик дает в смену примерно 10 тонн угля. Вот эту смену шахтеров в 100 человек надо было заменить артелью, а Стаханову надо было либо самого себя объявить артельщиком, либо кто-то должен был возложить на себя эту миссию. И заявить, для начала, что их артель (все 100 человек) собирается давать не по 10, а по 50 тонн в смену от каждого забойщика. Для этого Стаханову надо было не личные рекорды в 100 тонн ставить, а научить остальных 9 забойщиков, как выдавать по 50 тонн, но всем вместе! Потом все забойщики, по мере освоения дела, одинаково увеличивают себе сменные задания пока не выходят на 100 тонн на каждого. Все вместе! Стаханов получился бы не один герой, а их было 10 героев, и все были бы абсолютно одинаковые.

И у остальных забойщиков к Стаханову было бы не чувство неприязни, а чувство признательности, было бы уважение, а не злоба на провокатора, который из-за лишнего рубля заставляет и их надрываться непосильно. Надо понять, что Стаханов добивался рекордов не физической силой, а силой ума, то есть, поиском эффективных приемов работы. Те, кто этих приемов не знал, для повторения выработки Стаханова обязаны были прилагать нечеловеческие усилия, поскольку, если не знаешь, как это сделать, то незнание приходиться компенсировать напряжением сил. Да, конечно, опыт стахановцев немедленно распространялся начальством, но стахановское движение давало возможность самому стахановцу не печалиться о доходах всего общества – товарищей по работе, и общество это обижало.

По-русски надо было бы иметь на шахте не, скажем, четыре или пять смен, состоящих из бригад спускающихся в забой шахтеров, а 4–5 артелей. Одна с выработкой 100 тонн в смену на каждого своего забойщика, одна или две – по 75 тонн и т. д., но первая артель обязана была бы быть с выработкой плановой – в 10 тонн. Пришедший на шахту новый человек, без опыта, начинал бы с работы в первой артели, а получив опыт и почувствовав силу – во вторую и т. д. Со временем все шахтеры распределялись бы по артелям с заработком, который им по силам. По мере роста мастерства, любая артель, кроме первой, имеет права увеличить себе выработку, но первая всегда обязана давать только план – это школа шахтеров. Не можешь ее окончить, долго в ней сидишь – уходи из шахты – это не твое, ищи себе другую профессию.

В современной бригаде, повторю, оплата производится по тарифным ставкам разрядов, а разряд – это милость начальника. А в артели вообще нет разрядов и тарифных ставок – сколько заработал – все твое. Единственно, в артели могут быть разные паи, скажем, забойщик имеет 1 пай, а рабочие по вывозу угля из забоя – 0,75. (В описании Мельникова, в артели лесорубов был подросток, который готовил еду. Он, скорее всего, тоже что-то зарабатывал, у него тоже был некий пай, но, по логике, существенно меньше, чем у лесорубов). Разные профессии в артели могут получать по-разному, но даже если это будет так, то все забойщики артели получают одинаково, все одинаковые профессии артели – одинаково, и все выполняют одинаковый объем работы – за этим и следит артельщик. Научить эффективно работать – это помощь, а вот работать за другого – это милостыня.

Русские, как таковые, обязаны были помогать друг другу не только советом, но исключительно в случаях, когда односельчанин попадает в беду или ему просто невозможно эту работу исполнить в одиночку. Но помогать в работе здоровому человеку, в работе, которую он сам может и обязан исполнить, – это унижающая этого человека милостыня, это оскорбление, которое может принять только человек, не имеющий чувства собственного достоинства. Не можешь – не тянись за заработком, который не способен заработать, а на халяву не рассчитывай!

Полагаю, что большевики совершенно напрасно отринули этот русский опыт организации труда, и начали выдумывать свои приемы, внешне безусловно логичные, но в жизни, все же, не очень хорошо приспособленные под реальные, средние трудовые массы. Думаю, нужно было, все же, создавать новые формы организации труда на основе опыта русских артелей. По крайней мере, взяв за основу выбор артельщика путем добровольного присоединения работников именно к нему в артель, согласие на равное распределение доходов, согласие работников на безусловное подчинение данному артельщику, и обязанность артельщика следить за справедливостью в артели, и за тем, чтобы никто не работал меньше остальных, но никто и не работал больше остальных.

А организовывать соревнование можно было бы уже между этими артелями. Элементы зависти все равно бы оставались, но передовики были бы тоже сплочены в коллектив, – им было бы легче. Кроме этого, любой передовик рационализировал бы не личный труд для увеличения своей зарплаты, а труд всей артели, работал бы на благо каждого работника в артели, а работа на общество тоже много дает, как в его собственных глазах, так и в глазах самого общества.

Стахановцы

Но это гипотеза, а большевики ввели в практику индивидуальное соревнование и получили оглушительный эффект, невзирая на помянутые выше проблемы психологии. Особо отмечу, что хотя инициатива организации соревнования и шла сверху, но определять лучших, оставляли коллективу. Скотт пишет: «Во всех мастерских и цехах регулярно проводились производственные собрания. Здесь рабочие могли высказываться и действительно высказывались максимально свободно – критиковали директора, жаловались по поводу зарплаты, плохих условий жизни, отсутствия товаров в магазине – короче говоря, они могли ругать все, что угодно, за исключением генеральной линии партии и полдюжины его священных и неприкосновенных руководителей. На этих собраниях обсуждали план, определяли победителей стахановского движения за прошедший месяц и решали производственные вопросы, касавшиеся непосредственно данной мастерской или данного цеха».

…Стахановское движение дало поразительные результаты на шахте, где добывали железную руду. В 1937 году было добыто 6,5 миллиона тонн руды. В том же году в Германии добыто 4,7 миллиона тонн, в Англии – 4,2 миллиона тонн, а в Швеции – 8,5 миллиона тонн. Производительность труда возросла с 2017 тонн в год на одного среднего рабочего в 1935 году до 3361 тонны в год на одного среднего рабочего в 1937 году. Это увеличение производительности было лучшим показателем экономической эффективности.

В 1937 году подготовленная руда для доменных печей стоила три рубля пятьдесят копеек за одну тонну, что делало ее самой дешевой рудой в Советском Союзе и, даже основываясь на соотношении рубля к доллару по официальному курсу, такой же дешевой, как и руда из лучших шахт в Соединенных Штатах.

Эта шахта по добыче руды ежегодно, начиная с 1935 года, давала значительную прибыль. Экскаваторы добывали большее количество руды. В 1932 году при трехсменной работе средний экскаватор добывал 446 тысяч тонн руды, в 1934 году – 1,111 миллиона тонн, в 1937 году, работая только в две смены ежедневно, – немногим менее 2 миллионов тонн.

Продуктивность работы электровозов также увеличилась. В 1934 году электровоз перевозил 34 тысячи тонн руды в месяц, а в 1937–57 тысяч тонн.

Качество добываемой руды было прекрасным. Среднее содержание железа в руде в 1937 году составляло 60,1 процента.

В. Машковцев тоже не может обойти вопрос о том, «что ряды ударников росли неуклонно: «В мае 1930 года их насчитывалось 2438 человек (28,5 процента всех строителей), в октябре – 6832 (38 процентов). В феврале 1931 года их удельный вес возрос до 40,7 процента, а в октябре – до 64 процентов. Ударники показывали замечательные образцы самоотверженного труда, увлекая за собой всех строителей… В августе 1931 года рекорд арматурных работ установила бригада В. Ульфского. Через два дня этот рекорд побила бригада В. Поуха. Замечательно трудились на сооружении Коксохима бригады плотников Дмитрия Зуева и Гашибулы Мазетова. На строительстве первой домны отличились арматурщики бригады Антона Калье, клепальщики Марка Богатырева, монтажники Василия Ишмакова и многие другие коллективы. Высокое мастерство показывала бригада огнеупорщиков коммуниста П. Пузанова, укладывая за смену по 3500 кирпичей вместо 700 по норме…». Скотт добавляет конкретики: «Например, время, необходимое для укладки кирпича в стены мартеновских печей, сокращалось следующим образом (число каменщиков, работающих там, было постоянным): печь № 1 (июнь 1933 г.) – 30 дней; печь № 2 (август 1933 г.) —28 дней; печь № 3 (октябрь 1933 г.) – 16 дней; печь № 4 (ноябрь 1933 г.) – 14 дней».

«Коммунарики» делали великое дело!

«Мы никогда так хорошо не жили…»

«Мы никогда так хорошо не жили, как до войны», – эту фразу я слышал и читал еще и в 70-х. Но вот когда я попытался узнать у отца хотя бы материальную основу этого утверждения, то уперся в давность событий и в его неважную память, вызванную, как я полагаю, тяжелым ранением отца в голову, полученным при обороне Одессы. Вспоминается разговор:

– А сколько стоили до войны продукты?

– Дешево… Пойдешь на базар с 15 рублями, полную сумку принесешь и мяса, и овощей.

– А получал ты сколько?

– …Наверное, рублей 700.

– А, скажем, костюм, сколько стоил?

– Рублей 200–300.

– Значит, ты мог каждый месяц покупать по костюму?

– …Получается – мог.

– А сколько у тебя их было?

– Один.

– Так на что ты деньги тратил?

– …Наверное, проедали…

На самом деле, не только проедали. Отец с мамой, еще и без детей, уже имели квартиру в заводском доме, потом разбомбленную немцами при бомбежке завода. Отец до войны увлекался фотографией, да и насчет костюма он, наверное, имел в виду только, так сказать, парадный костюм, под галстук, в котором он и запечатлен на им же сделанном большом, довоенном фото.

А вот Скотт в этом смысле молодец. Он много записал о том времени, чтобы можно было оценить, хотя бы принципиально, материальную сторону жизни. Мне остается только процитировать.

«После визита Орджоникидзе в Магнитогорск в 1933 году администрация комбината и местные политические руководители начали уделять серьезное внимание вопросам, связанным с потребительскими товарами. Под Магнитогорском были организованы специальные государственные сельские хозяйства (совхозы), чтобы снабжать город картофелем, молоком, капустой и мясом. К 1936 году продовольственный вопрос был решен. Иными словами, еды было достаточно, чтобы накормить всех. Однако все еще оставалась проблема распределения и доставки продуктов.

Постепенно была организована сеть магазинов и продукты стали доставлять на грузовиках, так что стало возможным купить запас продуктов на день, не выстаивая часами в очереди, и не надо было больше никому платить, чтобы кто-то стоял в очереди за тебя. С 1935 по 1937 год в Магнитогорске было пять образцовых гастрономов – продуктовых магазинов, которые были чистыми, хорошо организованными и имеющими достаточно большой выбор товаров, хотя цены в Магнитогорске были значительно выше, чем в магазинах Америки.

Следующая таблица может дать представление о ценах на продукты в Магнитогорске зимой 1937/38 года. Цены даны в рублях и копейках. (Один доллар равняется пяти рублям и двадцати шести копейкам по номинальному обменному курсу. В то время средняя зарплата рабочих в Магнитогорске составляла немногим более трехсот рублей в месяц.)

Молоко – 2 руб. за литр (кварту). Небольшие сезонные колебания цены.

Мясо – от 3 руб. 50 коп. до 10 руб. за 1 кг. в магазинах. От 5 до 20 руб. за 1 кг. на базаре.

Яйца – 1 руб. за 1 штуку.

Масло – от 14 до 20 руб. за 1 кг.

Колбаса – от 7 до 20 руб. за 1 кг.

Мука – от 2 до 5 руб. за 1 кг.

Рис —5 руб. 50 коп. за 1 кг.).

Другие крупы – от 3 до 5 руб. за кг.

Яблоки —3 руб. 50 коп. за 1 кг.

Картофель —50 коп. за 1 кг.

Капуста —75 коп. за 1 кг.

Репа, морковь и свекла – часто можно достать за ту же цену, что и капусту.

Сигареты – от 1 до 5 руб. за пачку (в пачке 25 штук сигарет).

Водка – 12 руб. за литр.

Различные сорта вин, включая шампанское, – от 6 до 20 руб. за бутылку емкостью в 1 пинту.

В 1937 году различными снабженческими организациями Магнитогорска было продано продуктов питания и одежды на сумму 212 миллионов 500 тысяч рублей. Однако это соответствовало только 80 процентам плана. План был не выполнен отнюдь не потому, что не хватало покупателей, а потому, что не хватало товаров для продажи».

Небольшой комментарий. Надо учесть, что тогда еще не пришло время электрических холодильников, скоропортящиеся продукты нельзя было покупать в больших количествах. У меня в памяти о временах 50-х годов осталось стояние в магазинных очередях с бидончиком за молоком и полулитровой банкой за 200–300 граммами сливочного масла. И покупал я 200 грамм масла не потому, что больше не отпускали, а потому, что оно быстро портилось (хотя масло и хранили в стеклянной банке залитым холодной водой). С молоком было проще – его сквашивали, порой мама отжимала творог, но мы и так любили кислое молоко.

Еще отмечу, что и в мое время Урал был зоной дорогих продуктов, в 1972 году я удивлялся, что там даже государственные цены на продукты дороже общесоюзных (и украинских) процентов на десять.

Поэтому если прикинуть, что я на месте отца мог бы купить в то время на базаре за 15 рублей, то это с килограмм мяса на кости (кость для борща), возможно, пару килограмм муки для блинов и вареников, вилок капусты килограмма на три, килограмма 4 картофеля, килограмм яблок. Это и будет примерно 15 рублей и 11 килограмм веса.

Продолжу цитировать Скотта из его донесений в Госдеп, в котором он цены несколько уточнил:

«Качество промышленных товаров (например, обуви, костюмов и тканей) было, как правило, низким, хотя некоторые вещи, например новые коротковолновые радиоприемники, были сравнительно высокого качества.

Цены на промышленные товары были ужасающе высоки. Хорошая пара обуви в 1936 году стоила двадцать рублей, а в 1938-м – триста рублей. Хорошие шерстяные костюмы достать было практически невозможно, а если они и появлялись в магазине, и кому-то везло настолько, что удавалось купить один костюм, то за него надо было заплатить от пятисот до тысячи пятисот рублей (ежемесячная зарплата квалифицированного рабочего).

В 1937 и 1938 годах появилось много новых промышленных товаров, например пылесосы, взбивалки для яиц и тому подобные предметы; очереди за обувью, хлопчатобумажными и шерстяными тканями стали короче, магазины – чище, а обслуживание улучшилось.

В Свердловске. Челябинске и Магнитогорске в продаже было масло, но его продавали с ограничениями. Нельзя было купить его столько, сколько захочется. Иногда продавали масло высшего качества по 15 руб. 50 коп, или 13 руб. 50 коп. за килограмм. Однако большая часть масла была низкого качества – от 5 до 8 рублей за килограмм.

Крупы, мука и другие продукты были в довольно большом выборе. Молоко можно было купить ежедневно и в магазинах, и у частных торговцев на улице. Магазинная цена составляла 1 руб. 50 коп. за литр, частники продают его по цене от 1 руб. 80 коп. до 2 рублей за один литр.

Одежды было гораздо больше, чем год назад, и выбор был обычно лучше, чем в Москве, особенно это касается мужской, женской и детской обуви. Цены держались в пределах от 20 рублей за обувь для самых маленьких, мужскую и женскую матерчатую обувь и обувь на резиновой подошве до 200 рублей за самые лучшие женские вечерние туфли. Сравнительно хорошие мужские кожаные ботинки можно было купить за 150 рублей. Рабочий может за 60 рублей приобрести кожаные ботинки на резиновой подошве не самого лучшего качества.

Полушерстяные женские и мужские пальто продавались по цене около 400 рублей, что значительно превышает среднюю ежемесячную заработную плату на промышленных предприятиях. Что касается текстильных изделий, то я обнаружил, что Магнитогорск в этом отношении снабжается хуже, чем Свердловск и Челябинск. Однако во всех трех городах очень трудно приобрести костюмы, а штучные товары и ткани в кусках практически невозможно купить.

В этой связи хочу сказать, что в Челябинске я видел, как человек пятьдесят стояли в очереди за шерстяной материей, а другая очередь приблизительно такой же длины выстроилась в этом же магазине за мужскими нижними рубашками. Я также видел в Свердловске женщин, стоявших в длинной очереди за чулками».

Прерву Скотта. При таком обилии денег на руках строителей Магнитки, давать много товаров в магазины было бы неправильно, это сильно бы раздражало трудящихся. Ведь Скотт не объясняет, кто именно стоял в очереди, когда все нормальные люди были на заводах? Скотт не пишет, что дефицитные товары и тогда покупали, чаще всего, спекулянты, и жалобы на это шли и шли в партийные органы. Машковцев в этом плане более откровенен, он пишет, что «прямо на участки стройки привозили кожаные куртки, костюмы, сапоги, плащи, отрезы сатина, ватные одеяла – для вручения победителям соревнования. Агитационный язык иногда упрощал соревнование. Выходил прораб перед бригадами и кричал: «Победившей бригаде будут вручены три кожаные куртки, четыре пары сапог, два одеяла и полмешка крупчатки на оладьи!». Примерно такое же соревнование было и у спецпереселенцев».

Скотт продолжает:

«Что касается электротоваров, инструментов и тому подобных вещей, то уверен, что уральские города снабжаются лучше, чем Москва. Здесь есть в продаже советские пишущие машинки за 9500 (видимо, переводчики поставили лишний ноль, – Ю.М.) рублей, электропылесосы за 400 рублей и различные домашние электроприборы по ценам, вполне доступным высокооплачиваемым рабочим и техникам. Имеется также большой выбор кухонной посуды и фарфора по довольно-таки приемлемым ценам.

Здесь легче найти и снять комнату, чем в Москве, причем плата за нее будет несколько ниже. Зарплата приблизительно такая же, как и в Москве.

Во время своего путешествия я пришел к выводу, что уровень жизни населения постепенно повышается и что среднему, хорошо оплачиваемому рабочему становятся доступными многие материальные блага, а я считаю, что именно в этом средний советский гражданин заинтересован больше, чем в чем-либо еще.

Ни разу за время путешествия я не видел никаких признаков голода или нехватки продовольствия. Во всех поездах, на всех железнодорожных вокзалах и станциях есть буфеты, где можно купить булочки, хлеб, колбасу, сыр, а иногда масло. Цены на некоторые продукты ниже, чем в Москве. Например, апельсины стоят 1 рубль 25 коп., а сыр – 12 рублей килограмм».

Ну, что же, очередями нас не удивишь и сегодня, но интересны нравы того времени, уже ранее отмеченные Скоттом:

«Едва мы купили сигареты, как начался шум и гвалт в очереди за хлебом. В магазин вошел комсомольский работник и встал впереди всех, чтобы купить хлеб без очереди. Привычные ко всему русские домохозяйки восприняли это как должное – но не финны. Они подхватили молодого большевика под руки и спокойно вынесли из очереди. Служащий магазина, пряча веселую улыбку, стал кричать, призывая к порядку. Комсомольский деятель был в ярости. Он вернулся обратно и снова пошел в начало очереди. Наконец, один из финнов открыл рот и пророкотал по-русски с сильным акцентом: «Мы стоим в очереди – ты стоишь в очереди». После этих слов три или четыре огромных финна осторожно и мягко подхватили его, вынесли из магазина и только там поставили на землю. Большинство домохозяек пришло в восторг. Комсомольский работник больше не пытался получить хлеб, и мы видели, как он, ругаясь, уходил по улице от магазина».

Отметим и цены на самолет (тогда – четырехместный): «Я разыграл роль важного иностранного специалиста, притворился, что не говорю по-русски, и, наконец, отошел, получив билет на Магнитогорск через Челябинск с двухдневной остановкой в этом городе, причем все это стоило ровно столько же, сколько билет на обычный рейс Свердловск – Магнитогорск (сто двадцать рублей, насколько я сейчас помню)».

Отдадим Скотту должное, пересекая границу он, возможно, невольно начинал задумываться не только на темы денег и репрессий в СССР.

«В Советском Союзе экономика была дефицитной, а страны капитала боролись с избыточной экономикой. Я уже знал об этом, однако все значение этой фразы смог полностью осознать только выйдя из здания вокзала Гар дю Нор в Париже, после того как провел в Советском Союзе пять лет.

Я зашел в ресторан и заказал себе лучший шатобриан, какой только у них имелся. Пока я его ел, двое крепких, здоровых французских рабочих, по всей вероятности безработные, вошли туда просить милостыню. Во всей России вам было бы не найти куска мяса, так хорошо приготовленного и поданного, как тот шатобриан, который я ел, но вы могли проехать весь Советский Союз из конца в конец и не нашли бы двух здоровых и крепких, горящих желанием работать, мужчин, которые не могли бы найти себе работу. С другой стороны, эти двое французов – chomeurs (безработные) – были одеты лучше, чем большинство русских квалифицированных рабочих.

Уровень жизни во Франции и, особенно, в Соединенных Штатах несравненно выше, чем в Советском Союзе, и это бросалось в глаза на каждом шагу во время той поездки в 1937 году. …У французских рабочих обеды были гораздо лучше; у них имелись велосипеды и обычно две-три комнаты на одну семью. Русские семьи, как правило, жили в одной комнате, велосипеды считались роскошью так же, как и хорошие кожаные ботинки и шерстяная одежда.

Бросалось в глаза и еще одно различие. В России за те пять лет, которые я там провел, материальные условия улучшились, по крайней мере, на сто процентов. Во Франции они остались такими же, возможно даже ухудшились. В Америке, вероятно, слегка улучшились, хотя я сомневаюсь, чтобы они изменились намного. Может быть, у русского рабочего было всего не так уж много, но он чувствовал, что в следующем году получит больше. Его дети учились в школе и были уверены, что потом им будет предоставлена работа. Русский рабочий был обеспечен на тот случай, если он заболеет, точно так же, как и его дети. Безработица уже была забыта. Таким образом, он был, в сущности, настроен бодро и оптимистично, хотя его и беспокоили насущные проблемы, которых не было у большинства трудящихся других стран.

Я обнаружил, что мои старые друзья в Америке обеспокоены безработицей, ростом налогов, возросшей платой за медицинское и стоматологическое обслуживание, они беспокоились о том, как дать своим детям возможность закончить колледж, и, вероятно, больше всего их беспокоили общая тенденция развития американского общества и надежность социологических и экономических принципов, на которых оно было основано».

Надо несколько отвлечься на сравнение зарплат, поскольку Скотт их сравнивает только за пятилетний период, а не лишне их сравнить со временами царской России, когда ни о чем бесплатном и речи не шло. В 1913 году в металлургическом цехе только три сменных старших мастера получали по 10 рублей за 12-ти часовую смену (200 рублей в месяц), а средний рабочий-металлург за эту смену получал всего 1 руб. 68 коп, то есть, примерно 33 рубля 60 копеек в месяц. А ведь от 1913 года прошло едва 25 лет с годами тяжелейших разорений.

И, наконец, впечатления Скотта от собственной жизни:

«Маша закончила институт через несколько месяцев после рождения Элки и начала работать преподавательницей математики в средней школе, только организованной в особом районе города, где жили раскулаченные элементы. У нее было в среднем пять часов занятий в день, и она получала около пятисот рублей ежемесячно; столько же получал и я.

…Мы жили счастливо. У нас было столько денег, сколько было нужно, и мы обычно тратили меньше, чем зарабатывали. Наше домашнее хозяйство было хорошо организовано, так как материальное снабжение города в целом улучшилось. Маленькая Элка понемногу взрослела, у нее появился свой характер, и мы с Машей были влюблены, в нее по уши. К тому времени, как родилась ее сестренка, я уже понял, что и она, и Маша, и Элка стали самой важной заботой в моей жизни».

У советских людей, к сожалению, были и другие заботы – война наваливалась на наши границы, и защита государства было самой важной заботой, в первую очередь, это и была забота и о своих женах и детях.

Государство народа

Скотт начал писать книгу 22 июня 1941 года, закончил, когда немцы подошли к Москве и ему уже не пристало информировать американцев только о плохом (по сравнению с американцами) материальном обеспечении русских рабочих. Нужно было и пояснить американцам, почему оно такое.

««Скоро должно произойти нападение капиталистов на Советский Союз, подготавливаемое долгие годы…» – твердили советская пресса, радио, школьные учителя, агитаторы, партийные, профсоюзные и комсомольские деятели на бесчисленных собраниях.

Военный бюджет русских каждый год возрастал почти вдвое. Делались огромные запасы стратегического сырья, машин и оборудования, топлива, продуктов и запасных частей. Красная Армия увеличилась приблизительно с двух миллионов человек в 1938 году до шести-семи миллионов к весне 1941 года. Ускорилось строительство железных дорог и промышленных предприятий на Урале, в районах Центральной Азии и в Сибири.

На все эти мероприятия уходила та небольшая, но постоянно растущая прибыль, которую магнитогорские рабочие начали получать в виде велосипедов, наручных часов, радиоприемников, а также хорошей колбасы и других продуктов питания.

В 1939 году в магнитогорских магазинах не было сигарет, водку можно было достать лишь от случая к случаю, а ботинки и костюмы полностью исчезли из продажи. К 1940 году вновь были введены карточки на хлеб, несмотря на закон, запрещающий такую практику.

…Однако в Магнитогорске эти общенациональные явления приобрели еще и чисто специфические уральские черты. Вырастали здания новых заводов без каких бы то ни было проектов. Никто не знал, что эти заводы будут производить. Одновременно прилагались огромные усилия для увеличения мощности электростанций – и это несмотря на то, что, по крайней мере, в Магнитогорске снабжение электроэнергией действующих предприятий уже было более чем достаточно.

Даже в Магнитогорске, за тысячи миль вдали от любой границы, делались приготовления для светомаскировки. Перекрашивали красные газохранилища в черный цвет. В магазинах и на предприятиях появились специальные полки с противогазами. Для учащихся старших классов средней школы и студентов высших учебных заведений ввели курс изучения автоматического оружия.

По мере того, как война распространялась все дальше и дальше по Западной Европе, рабочие Магнитогорска и сотен других советских городов производили все больше и больше продукции, а потребляли все меньше. Необходимо было подготовиться к борьбе и разбить врага. Кто конкретно был этот враг, никто точно не знал. Но несмотря ни на что количество производимой продукции увеличивалось.

… Здесь, вероятно, и можно найти ответ на тот вопрос, который с 22 июня 1941 года задавали себе многие американцы: «Каким образом у русских так хорошо идут дела? В чем причина успехов России?»

Россия всегда располагала большим людским потенциалом и несметными природными ресурсами. В течение последних десяти лет русский народ пролил много крови, пота и слез, чтобы создать еще кое-что – современную индустриально-промышленную базу вне досягаемости военных сил любого захватчика, сталинскую крепость на Урале, а также оснащенную современными танками армию. Миллионы русских стали квалифицированными специалистами и хорошими солдатами.

В то же время все население научилось хорошо работать, подчиняться приказам, заниматься своим делом и не лезть в то, что их не касалось, не унывать и не падать духом в тяжелый момент, почти не жалуясь на судьбу.

Вот как надо вести войну на современном этапе», – вполне резонно заканчивает Скотт свои мемуары.

А мы сравним СССР с царской Россией.

Численность населения той России и СССР была примерно равной: на 1914 г. в России проживало 178 млн. человек, к 1941 г. в СССР проживало 196,7 млн. человек.

Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. СССР воевал не с 120 млн. тогдашних немцев и их малочисленных союзников – он воевал практически со всей Европой, численность которой (за исключением союзной нам Англии и не сдающейся немцам партизанской Сербии) была около 400 млн. человек.

В ходе Великой Отечественной войны шинели в СССР надели 34476,7 тыс. человек, то есть 17,8 % населения. А Германия мобилизовала в свои вооруженные силы аж 21 % от численности населения. Казалось бы, немцы в своих военных усилиях напряглись больше, нежели СССР. Но в Красной Армии в большом количестве служили женщины, как добровольно, так и по призыву. Почему так?

Для того, чтобы сражаться, нужны не только солдаты, но и оружие с продовольствием. А для их производства тоже нужны мужчины, которых женщинами или подростками заменить нельзя. Поэтому и вынужден был СССР посылать на фронт женщин вместо мужчин. У немцев такой проблемы не было: их обеспечивала оружием и продовольствием вся Европа. Французы не только передали немцам все свои танки, но и произвели для них огромное количество боевой техники – от автомобилей до оптических дальномеров. Чехи построили весь парк немецких бронетранспортеров, большое количество танков, самолетов, стрелкового оружия, артиллерии и боеприпасов. Поляки строили самолеты, польские евреи производили для немцев взрывчатку, синтетический бензин и каучук, шведы добывали железную руду и поставляли немцам комплектующие для боевой техники (к примеру, подшипники), норвежцы снабжали гитлеровцев морепродуктами, датчане – маслом… Короче, вся Европа старалась, как могла. В итоге.

У Николая II автотракторного и танкового вооружения не было, а авиация была скорее символической, так что тратиться на эти рода войск царю не приходилось. Основные его затраты были на холодное и стрелковое оружие пехоты и кавалерии, немного трат на саперов, связь и основные затраты падали на артиллерию.

До конца войны царской элитой проблема со стрелковым оружием так и не была решена. К 1917 году русская армия (вместе с 700 тысячами трофейных и 2 434 тысячами закупленных за границей) получила всего 11 365 тысяч винтовок всех видов (дивизии, вооруженные японскими винтовками, имели кличку «японские»). А нужно было 17700 тысяч! К 1 января 1917 г. русская армия имела всего 16 300 пулеметов – аж 12 % потребности, рассчитанной ее же Генштабом!

В СССР за производство стрелкового оружия отвечал Л. П. Берия, и с производством оружия в царской России результаты просто несравнимы. Лучше сравним объемы производства стрелкового оружия для Красной Армии в 1941–1945 гг. с производством этого оружия заводами всей Европы для фашистской армии за всю войну. Европа произвела 1048,5 тыс. пулеметов, а СССР – 1515,9 тыс. Винтовок и карабинов Европа осилила 7845,7 тыс., а СССР – 12139,3 тыс. Пистолет-пулеметов фашистские войска получили 935,4 тыс. штук, а РККА – 6173,9 тыс. И это не значит, что у нас был постоянный недостаток стрелкового оружия, а у немцев избыток. К концу войны немцы начали клепать эрзац-винтовки и, скопировав советский пистолет-пулемет ППС, в 1945 г. пытались поставить его на производство под маркой МП 709.

Армия царской России израсходовала 9 миллиардов патронов, при страшной их нехватке в первой половине войны. СССР за время войны, не смотря на тяжелейшие потери промышленности на оккупированных фашистами территориях, изготовил и поставил в войска 22,7 миллиарда штук патронов.

С закупкой материальной части артиллерии положение было таково. Царь влез в войну имея 7088 орудий, противостоящие ему Германия и Австро-Венгрия – 12015. К концу войны положение улучшилось, но ненамного: у русской армии было 12299 стволов, у Германии и Австро-Венгрии – 18019.

Сталин оттягивал войну, как мог, поскольку против советских 34695 орудий у немцев было 47260 стволов. Тем не менее, уже на 1 ноября 1942 г., то есть, спустя, чуть больше года после начала войны, 70080 немецких орудий встречали 72505 советских. А на 1 января 1945 г. у немцев осталось 28500 стволов, а их громили 91400 советских орудий, (вместе с минометами калибром выше 50 мм – 239,6 тыс. стволов). Соотнесите эти цифры: при примерно одинаковой численности населения у царя 12,3 тысячи орудий, а у большевиков 239,6 тысяч! И орудия были куда более сложные и более дорогие, чем у царя.

В самые обеспеченные годы Первой мировой войны русская армия расходовала 2 миллиона снарядов в месяц, Красная Армия за годы войны, без предвоенных запасов получила снарядов 1 миллиард штук, то есть, расходовала примерно 21 миллион штук снарядов в месяц.

Но у царя эти две позиции (стрелковой оружие и артиллерия) составляли основные затраты на закупку оружия, а у большевиков – меньше половины. (На закупку артиллерии было потрачено 43 % от всей суммы, пошедшей на оружие, а стрелковое оружие и имущество саперов и связистов – 5,1 %). Поскольку 30 % всех денег пошло на закупку самолетов и 21,9 % на закупку танков и автотракторное имущество.

Военные расходы царской России (на февраль 1917 г.) составили всего 29,6 млрд. рублей и уже эти траты вызвали бунт, свержение царя и его правительства. Которое, кстати, уже в декабре 1916 г. постановило забирать у крестьян хлеб принудительно, поскольку при обвальном обесценивании рубля крестьянин даже родному царю продавать его не хотел.

А военные расходы СССР составили 582 млрд. рублей! И несмотря на то, что эти расходы были в 20 раз больше, то есть, на каждого среднего советского гражданина ложились тяготами почти в 20 раз большими, чем на среднего подданного царской России, СССР во главе с большевиками войну выиграл, а Россия во главе с царем войну проиграла.

Но это следствие организации и мудрой хозяйственной политики большевиков. Это то, зачем строилась Магнитка. А ведь сражается не оружие, сражается народ, а народ-то, вроде бы, остался тот же!

Давайте об этом.

В Первой мировой войне Серединные империи – Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и примкнувшая к ним Болгария – имели общую численность населения на начало века примерно в 120 миллионов человек, то есть, меньше, чем имела одна только Российская империя. Против них в Европе воевали страны Антанты: кроме России, воевали Франция, Великобритания, Италия, Бельгия, Румыния, Сербия и Черногория, Греция, Португалия, в конце войны и США. Их общую численность населения на начало века можно оценить в 360 миллионов человек. Кроме этого, Франция имела в колониях 80 миллионов человек, а Великобритания – 400 миллионов. Кроме этого, на Дальнем Востоке еще была и активно участвовавшая в войне Япония. Перевес Антанты был оглушительный. Тем не менее, до конца войны ни один иностранный солдат не ступил на землю Германии, а Российская империя показала исключительную беспомощность именно в военном отношении, в том числе с точки зрения человеческого фактора.

Вот такой критерий. В Первой мировой войне Россия потеряла убитыми около 650 тысяч человек (беру числа по довоенной энциклопедии). А практически втрое меньшие (по численности населения на начало века) Франция (39 мл.), Великобритания (44 мл.) и Италия (34 мл.) потеряли убитыми 1 370; 690 и 500 тысяч человек. Зато эти три государства вместе потеряли пленными и пропавшими без вести в сумме 1360 тысяч человек, а Россия – 3640 тысяч. Плюс, к 1915 году в русской армии уже числись сбежавшими 1 миллион дезертиров.

Ведь когда Гитлер называл СССР «колоссом на глиняных ногах», он же имел в виду именно ту, царскую Россию, и именно тех русских. И, напомню, к началу Великой Отечественной войны уже не было тех союзников, что были у России в Первую мировую войну, – они большей частью стали союзниками Германии. И даже Франция, те самые храбрые французы, которые в Первую мировую войну во много раз превосходили стойкостью русских, уже сдались немцам, и записывались добровольцами в немецкую армию.

Русские? Фи, да, что это за проблема для немцев??

К началу Второй мировой Россия более 100 лет не способна была выиграть ни одной войны. Десант англичан и французов под Севастополь в 1854 году принудил Россию сдаться. Балканская война, формально выигранная, была проведена столь слабо и бездарно, что ее старались не рассматривать даже при обучении русских офицеров. Проиграна была война Японии, маленькой стране, причем, японцы потеряли в боях больше, чем русские, но сдались русские. В 1914 году русская армия почти вдвое превосходила армию австро-немецкую и ничего не способна была сделать. В 1920 году только оперившаяся Польша отхватывает у СССР огромный кусок территории. Да что Польша! В 1918 году белофинны со зверской беспощадностью громят советскую власть в Финляндии. И если в ходе боев с обеих сторон числится всего 4,5 тысячи убитых, то после боев белофинны расстреливают 8000 пленных и 12000 умирают с голода в их концлагерях. Были безжалостно убиты на территории Финляндии все русские большевики. А Советская Россия в помощь им даже пальцем не способна была пошевелить. Нет, гитлеровское определение СССР, как «колосса на глиняных ногах» не из вакуума взялось. Да и не только Гитлер так думал.

Уже цитированный британский историк Лен Дейтон пишет.

«Разумеется, именно ошеломляющие победы германских армий в 1940 году убедили Гитлера в том, что ему по силам разгромить Советский Союз. На Западе его танковые дивизии пронзали оборону союзников, сея панику в тылах. Французская, английская, голландская и бельгийская армии капитулировали одна за другой. Гитлер считал империю Сталина еще более ветхой, чем страны западной демократии, а Красную армию – еще более небоеспособной. По мнению Гитлера, для того чтобы предпринять на Востоке то же самое, что было на Западе, нужна была лишь несколько более мощная армия. И после первых же ударов СССР рассыплется».

И повторю Дейтона:

«Подобная уверенность имела под собой достаточные основания. Как только стало известно о начале операции «Барбаросса», практически все до одного военные специалисты предсказали скорый крах России. Американские военные эксперты рассчитали, что Советский Союз продержится не больше трех месяцев. Черчилля засыпали такими же неточными прогнозами: фельдмаршал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, дал Красной армии всего шесть недель. Посол Великобритании в Москве Стаффорд Криппс считал, что она продержится месяц. Самыми неточными были оценки английской разведки: она считала, что русские продержатся не больше десяти дней.

Прорицатели могли смело запечатывать конверты со своими предсказаниями скорой победы вермахта: Польша была завоевана за 27 дней, Дания – за 24 часа, Норвегия – за 23 дня, Голландия – за 5, Бельгия – за 18, Франция – за 39, Югославия – за 12, Греция – за 21 день и Крит за 11. С другой стороны, Красной армии потребовалось больше трех месяцев, чтобы разгромить финнов. Разве этих цифр было недостаточно для того, чтобы подсчитать, что Гитлер будет в Москве задолго до Рождества?».

Не получилось у немцев до Рождества 1941 года быть в Москве. И до Рождества 1942 года тоже не получилось. И только в 1944 году они попали в Москву и то – в колонне военнопленных, численностью в 54 тысячи человек, взятых зараз в Белоруссии.

А тайная полиция Германии – Гестапо – обеспокоилось этим обстоятельством гораздо раньше. Через год с небольшим после нападения Германии на СССР, давшим возможность немцам увидеть советских солдат в боях, в Берлине родилась бумага:

«НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ БЕЗОПАСНОСТИ И СД. Управление III. Берлин 17 августа 1942 г. СВ II, Принц-Альбрехтштрассе, 8. Экз. N 41. Секретно! Лично. Доложить немедленно! Сообщения из империи № 309».

И в разделе II читаем:

«Особенно сильно занимает немцев проблема боевой мощи Красной Армии, которая наряду с количеством и качеством удивительного вооружения явилась второй большой неожиданностью. До сегодняшнего дня упорство в бою объяснялось страхом перед пистолетом комиссара и политрука. Иногда полное безразличие к жизни истолковывалось исходя из животных черт, присущих людям на востоке. Однако снова и снова возникает подозрение, что голого насилия недостаточно для того, чтобы вызвать доходящие до пренебрежения жизнью действия в бою. Различными путями приходят к мысли, что большевизм привел к возникновению своеобразной фанатической веры. В Советском Союзе, возможно, многие люди, главным образом молодое поколение, придерживаются мнения, что Сталин является великим политиком. По меньшей мере, большевизм, безразлично какими средствами, вселил в большую часть русского населения непреклонное упорство. Именно нашими солдатами установлено, что такого организованного проявления упорства никогда не встречалось в первую мировую войну. Вполне вероятно, что люди на востоке сильно отличаются от нас по расово-национальным признакам, однако за боевой мощью врага все же стоят такие качества, как своеобразная любовь к отечеству, своего рода мужество и товарищество, безразличие к жизни, которые у японцев тоже проявляются необычно, но должны быть признаны…».

Вдумаемся: «Однако снова и снова возникало подозрение, что голого насилия недостаточно, чтобы вызвать доходящие до пренебрежения жизнью действия в бою… Большевизм… вселил в большую часть русского населения непреклонную решимость».

Заметьте, это ведь враг пишет, причем компетентный враг и в сугубо секретном документе: «… такого организованного упорства никогда не встречалось в первую мировую войну».

Это слова, а в числах это упорство выглядит так.

Известные своей храбростью по кинофильмам, отчаянные поляки на третий день боев начали удирать от немцев во все стороны и страны, потеряв за три недели войны примерно, одного убитого солдата на 400 человек населения. Бывшие храбрые французы при таких же потерях сдались. Немцы, храбрые, умелые, азартные солдаты, безусловно преданные Германии, потеряли в ту войну за будущее государство для своих детей около 7 миллионов населения или каждого десятого. И сдались! Советские люди, разбившие 7 из каждых восьми немецких дивизий, потеряли за будущее государство для своих детей каждого седьмого (!) гражданина.

Но не сдались и отстояли свое государство! Почему?

Впервые в истории России это было их государство! Не царя, не элиты, а их! И впервые они были настоящими русскими!