Глубже, чем в общество города-героя Одессы, лично я никуда не погружался. В течение пяти лет с разной степенью интенсивности запускалось уличное исследование, которое мониторило там общие настроения. В двух интересующих меня районах, где ожидалась жесткая предвыборная схватка, приходилось мониторить еще глубже – на уровне избирательных участков и крупных «спальников». Несколько раз в год у внешних социологов заказывали социально-демографические подробности.
Подробные знания об Одессе требовались, потому что политическая борьба проходила сразу на нескольких уровнях – общегородском (выборы мэра) и микрорайонном (выборы в горсовет в 30 округах).
У жителей Одессы очень ярко выражена региональная идентичность, которая является подчеркнуто городской. Самоопределение одессита начинается с района. Если ты не понимаешь, чем Слободка отличается от Молдаванки, где 6-я станция Фонтана и Сахалинчик, почему у Ковалевского дача так далеко, а Люстдорф так близко, – значит, ты не живешь в Одессе.
В мирные годы Одесса живет дворами. Теплый климат, большой город и Черное море не дают одесситам стать домоседами. Влияние молдавской, болгарской, греческой, арнаутской, гагаузской и еврейской культур и кровей делает этот город русским мегаполисом с самым южным характером. Здесь больше всего жестикулируют, возмущаются и восхищаются. И конечно, торгуются. Поэтому публичное пространство в Одессе намного ярче, чем в любом другом мегаполисе. Местные жители интересовались городской политикой гораздо больше, чем республиканской. Презрение к общеукраинской политике выражалось в претензиях к городским политикам. «Вы шо, такие же поцы, как там, в Киеве?» – как бы говорил среднестатистический одессит. Одесскому политику, который на 80 % был спекулятивным коммерсантом средней руки, приходилось доказывать, что «он таки не такой поц, как там, в Киеве».
Государство Украина одесситы воспринимали как вынужденное неудобство, с которым к концу «нулевых» они научились мириться. В обществе Одессы большинство (60–70 %) выступало за разные формы союза с Россией. Внутри этого большинства просматривалось ядро (15–25 %), которое выступало за вхождение в состав России. Около 5 % – ядро евронационалистов и 10–15 % – сторонников евроинтеграции. Эта картина принципиально не менялась все пять лет, в течение которых мне довелось пристально изучать Одессу. Последнее исследование состоялось в феврале 2014 года в рамках партнерского проекта «Центр изучения Одессы» в разгар Евромайдана. Тогда более 70 % выступили против того, чтобы Евромайдан пришел в город, из них около 20 % были готовы активно протестовать.
Если бы в феврале 2014 года в Одессе провели референдум, аналогичный Крымскому, то за вхождение в состав России проголосовало бы минимум 70 % при 5–15 % против. Результаты зависели бы от явки – испуганные «хатаскрайники», составлявшие до 40–50 % одесситов, просто проигнорировали бы такое рискованное мероприятие.
Таким было нормализованное общество Одессы до 2 мая и мучеников Дома профсоюзов.
Все дальнейшие метаморфозы местного общества – ненормальное состояние, потому что проводить соцопросы среди заложников бессмысленно.
Тем не менее даже в условиях террора общество сохраняет глубинные убеждения. Так, в сентябре 2021 года прозападная организация «Украинский институт будущего» провела исследование «Социально-политические настроения одесситов». В качестве идеологического маркера задали вопрос: «Насколько вы согласны с тезисом Владимира Путина, что украинцы и русские – один народ?» Полностью согласились с этим высказыванием 55 % одесситов и 13 % скорее согласны. Будущее Украины большинство (38 %) одесситов видели в восстановлении связей с Россией и другими странами СНГ. Только 20 % поддержали евроинтеграцию – столько же, сколько несогласных с тезисом Путина об «одном народе»; 27 % выступили за нейтралитет, но можно предположить, что этот вариант люди выбирали из-за обстановки террора.