Подробный анализ гробниц и кладов Чжоу, изобилующих бронзовыми изделиями, позволил Джессике Роусон сделать еще один вывод: в первые годы IX века до н. э. в ритуальных практиках Чжоу произошли радикальные перемены – самая настоящая революция. Неожиданно бронзовые сосуды стали крупнее и приобрели стандартизированную форму. Среди них стали часто встречаться одинаковые наборы предметов, очертания которых выдавали интерес к воссозданию архаичных форм, а надписи на бронзовых сосудах стали более единообразными. Кроме того, в захоронениях появился новый арсенал бронзовых колоколов и изделий из нефрита.

Этот процесс действительно можно назвать ритуальной революцией, поскольку все эти изменения подразумевали более грандиозное, шумное и организованное богослужение под твердым контролем центральной власти с привлечением большого количества зрителей. Вероятно, стандартизация ритуала на всей Великой Китайской равнине была связана с укреплением внутренних связей: освоение земель расширялось, и соседние феодальные княжества начали активнее контактировать друг с другом. Кроме того, надписи на бронзовых сосудах, как и гадательные кости эпохи Шан, были архивными записями, поэтому их собирали, выставляли и хранили как престижные семейные реликвии. Учитывая, что надписи на бронзе рассказывают о царских милостях, люди, бережно хранившие (и в некоторых случаях изготавливавшие) эти сосуды, явно были не царственными дарителями, а получателями, иногда относительно скромного происхождения. Другими словами, Чжоу расширяли свою социальную опору, одновременно подчеркивая собственное старшинство и превосходство.

В начале IX века до н. э. государство Чжоу находилось в расцвете сил, пользуясь бо́льшим влиянием, по крайней мере в ритуальных вопросах, чем когда-либо обладало Шан. По мнению Дж. Роусон, правители Чжоу не только считали себя преемниками централизованного государства Шан, но и «верили… что подобное единое государство – естественное состояние Китая», и настойчиво провозглашали эту политическую модель, хотя это вызывало определенное напряжение «в естественным образом раздробленном китайском регионе»[141].

Впрочем, все это не противоречит той панихиде по царской власти, которую мы находим в письменных источниках. В конце концов, устойчивость ритуала не обязательно подразумевала непоколебимость политической власти. Правители Чжоу могли подчеркивать свое формальное превосходство для компенсации военных неудач, а вассалы – строго придерживаться предписанных ритуалов, чтобы скрыть склонность к политическому неповиновению. Предупрежденный об этой уловке «Книгой песен», читатель, пожалуй, не должен искать здесь однозначных совпадений. Но следует заметить, что археологические доказательства процветания Чжоу не согласуются и даже прямо противоречат письменным данным, повествующим о ее ослаблении.

Согласно письменным источникам, в 957 г. до н. э. государь Чжао-ван опрометчиво решил напасть на крупное соседнее княжество Чу на юго-восточной границе, платившее Чжоу дань, но, вероятно, не признававшее себя его вассалом. Войска Чжоу были разбиты наголову: шесть армий «пали в бою», а сам Чжао-ван погиб – возможно, утонул, но, скорее всего, был убит. Тринадцать лет спустя его наследник Му-ван с гораздо большим успехом воевал против цюань-жунов, живших на северо-западной границе Чжоу, но не смог помешать отделению восточных вассалов Чжоу. «Правящий дом пришел в упадок, поэты сочиняли о нем насмешливые стихи», – сообщает Сыма Цянь, главный автор «Исторических записок», созданных в I веке до н. э. Очевидно, на какое-то время трон был узурпирован, поскольку следующему правителю пришлось восстанавливать свои права при поддержке «многих владетельных князей», а его преемник снова столкнулся с проблемами на востоке, судя по тому, что ему довелось сварить в котле живьем вождя Ци в Шаньдуне.

Около 860 г. до н. э. – в зените «ритуальной революции» Чжоу – великое княжество Чу перешло в наступление, вторглось на территорию Чжоу и достигло местности под названием E в южной провинции Хэнань. «Правящий дом [Чжоу] ослабел… некоторые из владетельных князей не являлись ко двору, но нападали друг на друга». Очередное вторжение Чу произошло в 855 г. до н. э. Владетельные князья продолжали враждовать между собой. Двухсотлетнюю годовщину триумфа Чжоу в Муе молодой государь отметил в изгнании. Правление взял на себя регентский совет наподобие того, который когда-то возглавлял Чжоу-гун, и лишь четырнадцать лет спустя власть вернулась к сыну изгнанного правителя, Сюань-вану.

Сюань-ван правил долго (827–782 гг. до н. э.) и агрессивно. Отложившиеся вассальные земли были возвращены в состав государства, дань и торговые отношения с Чу восстановлены, на западе отбиты нападения народа сяньюнь. Но радость Чжоу оказалась непродолжительной. Грубое вторжение в Лу, еще одно княжество на территории провинции Шаньдун, не дало ожидаемых результатов, и «с этого времени многие владетельные князья перестали повиноваться приказам государя», – сообщают «Исторические записки».

Воцарение Ю-вана в 781 г. до н. э. было встречено всевозможными знаками небесного неодобрения – сильным землетрясением, оползнями и одновременным солнечным и лунным затмением. «О знамениях небесных и земных, предвещающих бедствия», – восклицает «Книга песен» об этом ужасном событии.

Все это косвенным образом подразумевало, что правитель не справляется со своими обязанностями. Гибель царства Шан уже продемонстрировала, что, если государя преследуют несчастья, значит, он безнадежно дискредитировал себя и больше не может считаться благословенным Сыном Неба. Ю-ван пренебрегал всеми дурными предзнаменованиями, попрал традиции, самовольно изменив порядок престолонаследия в угоду фаворитке, и растерял доверие оставшихся вассалов, призывая их на защиту государства от захватчиков, когда на самом деле никакой опасности не существовало (огни на сигнальных башнях зажигали, чтобы развлечь обольстительную красавицу Бао Сы, занявшую место законной супруги). Вскоре вассалам это надоело, и когда в 771 г. до н. э. напали цюань-жуны, призыв Ю-вана о помощи остался без ответа. Брошенные на произвол судьбы чжоусцы были разгромлены, столица разрушена, а Ю-ван убит.

Оставшиеся в живых представители дома Чжоу, поспешно закопав множество бронзовых ценностей, чтобы сберечь их от врагов (и несказанно порадовав археологов несколько тысяч лет спустя), бежали на восток, в запасную столицу Лоян. Там при поддержке группы сохранявших верность феодалов на трон взошел Пин-ван, сын Ю-вана, и древние храмы были отстроены заново. История государства Чжоу на этом не закончилась – ей предстояло существовать еще более пятисот лет. Но теперь, попав в зависимость от бывших вассалов, Чжоу царствовали, но не правили. Они цеплялись за остатки влияния, на которые позволяло рассчитывать их ритуальное старшинство.

Итак, история Западного Чжоу (1046–771 гг. до н. э.) закончилась, и началась история Восточного Чжоу (770–256 гг. до н. э.). Но поскольку правители Чжоу отныне играли только роль рефери на политической арене, этот период рассматривают не как династический период правления Восточного Чжоу, но скорее как пропуск в последовательном ряду династий. Этот пропуск – периодически повторяющийся любопытный феномен в истории Китая, к которому мы еще вернемся, – здесь делится на две части: период Вёсен и Осеней и период Сражающихся царств. Оба названия взяты из соответствующих исторических текстов: летописи «Вёсны и Осени» («Чуньцю»), охватывающей 770–481 гг. до н. э., и летописи «Планов сражающихся царств» («Чжаньго цэ»), охватывающей 490–221 гг. до н. э. Хотя разделяющая эти этапы дата вызывает споры (чаще всего называют 475 или 453 г. до н. э.), период в целом отмечен соперничеством множества бывших феодальных вотчин, теперь имевших статус государств, внутри и вокруг распадающегося царства Чжоу в нижнем течении Хуанхэ.

В три столетия периода Вёсен и Осеней число этих государств было больше, их размеры меньше, и масштабы конфликтов оставались сравнительно скромными. В «Цзо чжуань» (комментарии к летописи «Вёсны и Осени») упоминается сто сорок восемь полусуверенных образований: очевидно, беспорядочным феодальным дроблением земель в пользу родственников и иждивенцев занимались не только цари Чжоу, но и их вассалы. Но в ходе постепенного завоевания и поглощения одних образований другими число активных участников политического турнира сократилось, а сами они стали крупнее и сильнее. Сто сорок восемь мелких княжеств, городов-государств, независимых поселений и различных анклавов слились примерно в тридцать. В период Сражающихся царств в результате дальнейшего объединения основных участников стало семь, а затем три. Соперничество близилось к кульминации, ставки росли, страсти разгорались. «Весна» сумела прикрыть позор Чжоу завесой общей респектабельности, «Осень» сорвала и разметала эту непрочную завесу, как листву с деревьев, и наступившей вслед за осенью зимой Сражающиеся царства сошлись друг с другом в смертельной битве.

Сохранившихся подробностей достаточно, чтобы у неподготовленного читателя зарябило в глазах. В одном амбициозном недавнем исследовании этот воинственный процесс собирания древних китайских царств в единую империю сравнивается с противоположной тенденцией в Европе раннего Нового времени – стремлением покинуть единую империю[143] и укреплением системы множества государств в результате жестокой конкуренции. Но если, согласно данным этого исследования, великие европейские державы за четыре столетия до 1815 г. развязали около девяноста войн, то северокитайские «великие державы» за четыре столетия до 221 г. до н. э. успели поучаствовать в двухстах пятидесяти шести войнах, не считая всех внутренних гражданских конфликтов и нападений извне, в том числе нашествий кочевых народов[144].

К счастью, многие из этих войн были, по-видимому, краткими и почти бескровными. Они носили второстепенный, порой даже случайный характер на фоне гораздо более сложной игры политических союзов и военных уловок, составлявших тогдашнюю науку управления государством. Подкуп и блеф могли изменить ход игры с не меньшим успехом, чем военные действия, а расточительный характер вкупе с непредсказуемым результатом последних переводил их в разряд крайних мер. Не понаслышке знакомые с принципом равновесия сил, китайские государства высоко подняли планку политического прагматизма. Позднее не знавшие угрызений совести государственные мужи не раз обращались к хронике «Вёсны и Осени» за вдохновением, и даже Макиавелли мог бы найти в ней для себя много полезного. Как дает понять «Цзо чжуань» («Комментарий Цзо» о зачастую загадочных «следах сандалий» самой хроники), герои этого периода были не воинами и колесничими, но стратегами, интриганами и сладкоречивыми ораторами.

Вместе с тем текст «Цзо чжуань», созданный, вероятно, в одно время с великими гомеровскими и санскритскими эпическими поэмами[145] и полный сражений, интриг и полемики, невольно напрашивается на сравнение с ними. Боги в китайском тексте подчеркнуто отсутствуют, но есть герои, вполне способные сравниться с могучим Гектором или благородным Приамом из «Илиады», а похождения главного героя «Цзо чжуань» Чунъэра[146] равноценны деяниям Рамы или Пандавов из индийской классики.

Чунъэр был сыном правителя Цзинь, большого царства, хранившего верность Чжоу и простиравшегося на север от реки Хуанхэ в провинцию Шаньси. Наследовать престол Чунъэр не мог, поскольку его мать была из народа жун (то есть она была не ся, не китайского происхождения), и его внешность служила лишним доказательством этого препятствия: рассказывают, что у него были «сросшиеся» ребра и еще что-то странное с ушами. Чунъэр буквально означает «двуухий» – прозвище, конечно, более предпочтительное, чем «одноухий», но здесь скорее всего указывающее на особенности внешности, возможно, удлиненные отвисшие мочки ушей[147]. В 655 г. до н. э. он оказался втянутым в заговор против государя, и это предопределило его судьбу: молодой Чунъэр бежал в изгнание, и так началась девятнадцатилетняя история его плутовских похождений.

В сопровождении группы преданных и ловких спутников Чунъэр сначала провел несколько лет среди ди, еще одного не родственного ся народа, а затем блуждал по всему государству Чжоу и дальше на юг до великого царства Чу в бассейне Янцзы. За это время он приобрел полезные знакомства, извлек познавательные уроки и не раз проявлял выдающиеся способности к управлению государством. У него появились долги, которые следовало отдать, счета, по которым следовало заплатить, и невесты, которых предстояло покинуть, – всего этого примерно поровну. Завоевав репутацию выдающегося храбреца и собрав немало доказательств милости Небес, блудный Чунъэр вернулся в родное царство Цзинь после смерти правителя – своего сводного брата, и в 636 г. до н. э. принял бразды правления (известен как Цзинь Вэнь-гун – «гун Вэнь государства Цзинь», – получив это имя посмертно).

Через год силы Цзинь восстановили на престоле законного государя Чжоу, временно вытесненного из оспариваемой несколькими претендентами столицы в Лояне. Затем в 634 г. до н. э. войска Цзинь победили армию, вторгшуюся из Чу, в месте под названием Чэнпу. Это было первое в истории Китая достаточно подробно описанное сражение: современным военным историкам удалось восстановить его план, вплоть до расположения прямоугольных войсковых колонн и стрелок, указывающих линии наступления[148]. Сотня боевых колесниц и тысяча пехотинцев были захвачены и переданы государю Чжоу, который воздал некогда изгнанному Чунъэру почести как спасителю Чжунго («Срединного царства») и официально даровал ему титул ба («властитель» или «защитник царства»).

С терминами ба, гун и чжунго связаны определенные трудности, поскольку на некитайские языки их традиционно переводят несколько произвольным образом. Например, ба обычно переводят греческим словом «гегемон»: этот статус присваивали эллинистическим городам-государствам, обычно Спарте или Афинам, в знак признания их первенства в военно-политическом союзе. В Китае «гегемония» тоже могла переходить из рук в руки. Ранее этот титул принадлежал правителю Ци в провинции Шаньдун, а от Цзинь он позднее перешел к Чу, У, Цинь и другим. Но в Китае он не имел смысла вне контекста легитимной и единой, пусть даже номинальной власти Чжоу. Приняв титул после того, как его, согласно предписаниям этикета, попросили об этом в третий раз, правитель Цзинь подтвердил это, сказав: «Чунъэр кланяется дважды, касаясь головой земли, и почтительно принимает и будет распространять, где возможно, эти блистательные, просвещенные и превосходные приказания [чжоуского] Сына Неба»[149].

Обычай льстивого преклонения перед Небесным мандатом и единой правящей династией сохранился и отделил тех, кто его придерживался – так называемых людей ся (иногда хуа-ся), от тех, кому он был незнаком: жунов, ди и других. В греческом и китайском мирах чувство превосходства и отличия от окружающих народов сплачивало образованное городское общество, помогая преодолевать внутренние конфликты. Греческие государства возвеличивали свои различия в святилище Зевса в Олимпии, где предположительно в 776 г. до н. э. были впервые проведены Олимпийские игры. Китайские государства, хотя об этом меньше известно, тоже стремились соблюдать некоторые приличия в ожесточенной политической игре, по накалу не отстающей от соревновательных видов спорта, и проводили спортивные игры. Учрежденные в начале периода Сражающихся царств, они включали в себя состязания силачей, танцоров, лучников, гонки на колесницах и разновидность потешного бодания головами, в котором применялись рога[150].

Но если ба переводят греческим словом «гегемон», то для перевода титула гун в западноевропейских языках традиционно используют слово «герцог». Следуя этой логике, хоу переводят как «маркиз», цзы – «виконт», и далее вниз по ступенькам европейской аристократической иерархии вплоть до превращения ши в «эсквайра» или «рыцаря». Европейские историки приняли эту систему условных обозначений, поскольку социальные и экономические отношения в Древнем Китае на первый взгляд соответствовали их представлениям о «феодализме». Однако не следует заводить эту аналогию слишком далеко. Китай эпохи Чжоу и средневековую Европу разделяют самое малое восемь тысяч километров и полторы тысячи лет. Кроме того, марксистские историки, настаивавшие на том, что при Шан имел место рабовладельческий строй, не пришли к единому мнению, когда именно состоялся предполагаемый переход от рабовладения к феодализму. Другие сомневаются в том, что в китайском феодализме вообще когда-либо присутствовали договорные отношения, лежавшие в основе европейской феодальной системы, которые привели, в частности, к выступлению английских баронов, потребовавших Великой хартии вольностей[151]. Но титулы «герцог», «маркиз» и прочие по-прежнему в ходу, и вместе с ними в китайскую историографию проникают другие, создающие не вполне верное представление слова – «поместные земли», «сеньориальное право» и т. д.

Иначе обстоит дело с Чжунго. В китайском языке это слово состоит из двух иероглифов: чжун однозначно выражает понятие «центральный», «средний» или «внутренний», а го означает «государство» или «царство». На самом деле именно так китайцы до сих пор называют свою страну, а слово «Китай» (China) вплоть до XIX века было для них таким же чуждым и непонятным, как слово «Индия» для жителей страны, которую мы привыкли называть Индией. Как географическое наименование современной республики, Чжунго («Центральное государство» или «Центральная страна») отражено на политически корректных для КНР картах, а соответствующие иероглифы значатся среди шести официальных вариантов написания фразы, которая переводится как «Китайская Народная Республика». Однако те же два иероглифа когда-то не менее корректно переводились как «Срединное царство», а до этого использовались для обозначения «срединных государств» позднего периода Чжоу (го, как все китайские существительные, может обозначать и единственное, и множественное число).

Другими словами, в зависимости от исторического контекста чжунго может обозначать небольшое ядро соперничавших княжеств в Северном Китае или его антитезу – обширную восточноазиатскую агломерацию территорий с единым централизованным правлением. Этот термин вводит в заблуждение почти как «Великая стена». Но сторонники концепции длительности и непрерывности китайской цивилизации справедливо подчеркивают, что породить эту концепцию могло в первую очередь чувство общности. «Срединные царства» периода Вёсен и Осеней и периода Сражающихся царств связывала общая культура и своеобразное чувство превосходства в отношении менее образованных соседей, а их пусть даже номинальная преданность Чжоу и Небесному мандату в суровых условиях конкурентного сосуществования помогала сохранять идеал гармоничной политической иерархии под единым успешным руководством.