Поразмышляв с минуту и рассчитав скорость и траекторию, Имран Мирза медленно поднялся с корточек и замер над своим мячом. Его дыхание было ровным и неглубоким. Лучи послеполуденного солнца отражались от его сигнального жилета. Он расправил плечи и покрутил задом, затем сделал медленный и уверенный пробный взмах. Потом еще один. А затем, бросив последний взгляд на лунку, отвел клюшку назад…

Миллер кашлянул.

Имран выпрямился и обернулся.

– Ах ты, жулик!

– Что? – Миллер возмущенно посмотрел на него; из его вытянутой руки свисала точно такая же клюшка. – Просто в горло что-то попало.

– Еще раз так сделаешь, тебе туда попадет мой кулак.

– Да расслабься ты, – пробормотал Миллер, наблюдая, как его противник поворачивается и, снова сосредоточившись, опять начинает свои бесячие ритуальные пляски. Покачивания задницей, пробные взмахи. – Мы же не в Сент-Эндрюсе[15]…

Имран ударил по мячу, победно вскинул в воздух кулак и повернулся, лучась торжеством.

– Ну, что, осталась еще одна лунка. Надеюсь, у тебя с собой наличные.

Через несколько минут, когда Имран загнал-таки мяч в последнюю лунку и положил в карман неохотно отданный Миллером мятый конверт, они уселись на свое обычное место на скамейке. На ней была вырезана надпись “ТЫ СУКИН ВНУК”, свежевыкрашенная и очищенная от птичьего помета – все-таки Имран Мирза был одним из самых прилежных садовников в муниципалитете.

– А ты везучий, – сказал Миллер.

– Мастерство не пропить, приятель.

– Мастерство? Ты просто знаешь все маршруты!

– Не совсем.

– Что значит, “не совсем”? Это ж, блин, ты тут все выкашиваешь!

– Всегда одни и те же отговорки. – Имран вздохнул и достал сигареты. – Печально, на самом деле.

Он закурил и откинулся назад, окидывая взором свою вотчину. Дорожки, по которым он рассекал на уборочной машине, игровая площадка, с которой он регулярно гонял любителей курнуть на природе, поле для гольфа с девятью лунками – его гордость и отрада.

– Ничего это не отговорки, – сказал Миллер. – Я просто хочу, чтобы ты поменьше выеживался, когда выигрываешь.

Имран отвернулся и покачал головой.

– Помнишь, ты когда-то выиграл? Именно “выиграл”, а не “выигрывал”, потому что это было всего один раз. Ты тогда так выплясывал, как будто выиграл гребаный “Мастерс”[16]. А потом еще подбежал к какой-то женщине, которая рядом выгуливала собаку, и полез к ней обниматься, помнишь?

– Она отделалась легким испугом.

– Она была готова вызвать полицию, пока ты не сказал, что полиция уже здесь – и это ты. По-моему, после этого она испугалась еще больше.

– Я просто хочу сказать, что у тебя есть преимущества. Может, нам лучше играть в парке, за который ты не отвечаешь? Тогда борьба была бы равной.

– Да, но тогда придется платить за клюшки и мячи.

– Тоже верно, – согласился Миллер.

Миллер и Имран знали друг друга с одиннадцати лет, с того дня, когда их посадили за одну парту. В их школе было много детей азиатского происхождения, но по каким-то неведомым причинам ребята постарше и поглупее, такие, как, например, Грэм Троттер или Дэнни Финч, выделяли именно Имрана, дразнили его и обзывали самыми банальными кличками – Миллер до сих пор жалел, что ничего тогда не сделал. Ничего не сказал. Впрочем, он убеждал себя, что главное – что он к ним и не присоединился, и к тому времени, когда они с Имраном перешли в шестой класс, а Грэм Троттер отправился в фаст-фуд кричать “Свободная касса!”, Миллер и Имран стали неразлучны. Тот славный день, когда Миллер много лет спустя задержал Дэнни Финча за вождение в нетрезвом виде на машине, явно не пригодной для езды по дорогам, и за то, что он, вдобавок, не платил за свою “форд фиесту” налогов, был одним из самых счастливых дней в его жизни.

– Ну, и как у тебя дела? – спросил Имран. – После возвращения на работу?

– Да так, взлеты и падения.

Миллер подумал было рассказать ему о деле, к которому снова вернулся, но быстро раздумал. Они говорили о работе, разве что если у Миллера случалась какая-нибудь забавная история, а в остальных случаях – крайне редко. Подготовка к судебному разбирательству и пороговые значения для уголовного преследования интересовали Имрана примерно так же, как Миллера – ремонт заборов и оптовые закупки фунгицидов. Тем не менее Имран тоже мог рассказать пару занимательных историй о том, чем занимаются люди по ночам в его парке; а однажды, когда за общественными туалетами нашли человеческие останки, он оказал неоценимую услугу следствию благодаря своим знаниям о том, что относится к биоразлагаемой мульче, а что нет.

Общаясь с Имраном, Миллер мог не думать о людях вроде Уэйна Катлера и Ральфа Мэсси. Это было время, когда он мог смеяться и болтать о всякой ерунде, по-своему такое же драгоценное, как и танцы, пускай даже оно обходилось ему гораздо дороже.

Но Миллер считал, что проигрывать пятак раз в две недели – вполне приемлемая цена.

– Хотя, возможно, ты вернулся слишком рано. – Имран затушил сигарету ботинком, наклонился, поднял окурок и аккуратно спрятал его в карман рабочего комбинезона. – Наверное, я не первый, кто тебе это говорит.

Миллер театрально зевнул.

– Совсем как твои отмазки – такая же хрень.

Некоторое время они молчали, наблюдая за парочкой, которая выгуливала возле детской площадки двух французских бульдогов. Мимо скамейки медленно проехал какой-то человек на скейтборде. Миллеру отчаянно хотелось крикнуть: “Повзрослей уже!” – но этот тип выглядел не совсем никчемным, и поэтому Миллер оставил свое мнение при себе.

– Повзрослей уже!

Миллеру было приятно лишний раз вспомнить, почему они с Имраном так хорошо ладят.

– Возможно, есть новости насчет Алекс.

Имран повернулся к нему. Это было единственное дело, о котором ему было интересно послушать. Алекс тоже дружила с Имраном. Он был среди тех, кто нес ее гроб в церковь.

– Может, это все тоже ни к чему не приведет, но никогда не знаешь наверняка.

Миллер рассказал ему про Шахматиста (Имран его тоже знал) и про его обещания помочь. И про таинственных личностей, с которыми он “договорился”.

– Дай мне знать, чем все в итоге закончится, хорошо?

Миллер пообещал, что так и сделает, и отвернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как злополучный скейтбордист падает на землю у подножия холма. Миллер не мог не восхититься его невозмутимостью: как у гимнаста, который подтягивается на асимметричных брусьях, но все равно принимает нужную позу.

– Вот скажи, зачем люди развешивают мешки с собачьим дерьмом на деревьях? – спросил Имран.

Миллер поднял глаза, почти ожидая увидеть, что один такой мешок болтается прямо у них над головой. Жалоба Имрана, которую Миллер слышал уже не в первый раз, прозвучала как гром среди ясного неба.

– Ну, не знаю… потому что могут?

– Потому что они безмозглые эгоисты.

– Понятно, это был риторический вопрос.

– Ты вообще в курсе, сколько в этом парке урн специально для собачьих экскрементов?

– Нет, но теперь очень хочу узнать.

– Двенадцать! – Имран растопырил пальцы на обеих руках. А потом отдельно два пальца. – Двенадцать – я это знаю, потому что не только устанавливал большую часть этих урн, но и сам их опустошаю. А еще я, как идиот, каждый день бегаю от дерева к дереву со стремянкой, потому что какие-то сволочи решили не пользоваться урнами, а развесить свои вонючие пакеты с какашками на ветках, как будто это… не знаю, какие-нибудь украшения.

– Возможно, это такой завуалированный болт в адрес коммерциализации Рождества.

– Будь моя воля, я бы их самих подвесил на эти гребаные елки.

– Ну, это, пожалуй, уже слишком.

Имран что-то проворчал, но по выражению его лица было видно: вопрос о казни собачников-нарушителей без суда и следствия все еще остается открытым.

– Тебе нужно принять какие-то меры.

– Например, организовать специальный отряд по борьбе с собачьим дерьмом на деревьях?

– Да, или просто поставить полицейского с большой дубиной.

И тут Миллер вспомнил об одном действительно важном деле – он совсем забыл про машину, которую видел у своего дома накануне вечером. Он встал, отошел в сторону и попросил Андреа Фуллер пробить номер машины.

Затем он вернулся к скамейке и показал Имрану большой палец.

– Я позвонил главному констеблю, – сказал он.