Видеофон лунобуса снова пискнул.

– Всё в порядке, – сказал Габриэль Смайт, как только я принял звонок. – Всё в порядке. Он уже летит. Джейкоб Салливан уже летит сюда.

– Грузовой ракетой? – спросил я.

– Да. Сейчас он на пути к Флориде.

– Когда он будет здесь?

– Через четырнадцать часов.

– Ну, значит, нам особенно нечего делать, пока он сюда не доберётся, верно? – сказал я.

– Вы видите, что мы идём вам навстречу, – сказал Смайт. – Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы вам помочь. Но четырнадцать часов – это долгий срок. Вам нужно поспать.

– Я так не думаю. Я вполне способен не поспать одну ночь. И у меня есть таблетки. Спросите доктора Ын. Я сказал ей, что страдаю от постоянной сонливости, и она дала мне какой-то стимулятор.

– И всё же, – сказал Смайт, – через четырнадцать часов всё станет только сложнее. А контролировать троих слишком хлопотно. Вы не думаете, что одного можно бы было отпустить? Скажем, в качестве жеста доброй воли?

Я подумал об этом. Строго говоря, мне, вероятно, вообще не нужны заложники: в конце концов, я мог уничтожить весь Верхний Эдем, просто взорвав лунобус. И Смайт был прав: трое – это и правда слишком много, чтобы эффективно контролировать. Но мне не хотелось менять никакие параметры.

– Не думаю, – ответил я.

– Ну же, Джейк! Ведь вам же будет проще следить за двумя людьми вместо трёх. Или за одним…

– Не испытывайте судьбу, Гейб, – сказал я.

– Ладно, ладно. Но одного-то заложника вы можете отпустить?

Чёрт, три – это действительно многовато. Плюс, совсем скоро мне их придётся кормить.

– Вы, вероятно, хотите вернуть Брайана Гадеса, – сказал я. – Его я не отдам.

– Мы примем любого, кого вы решите отпустить, Джейк. Выбор за вами.

Я осмотрел свою команду. Гадес сидел с решительным выражением на круглом лице. Хлоя Хансен выглядела смертельно напуганной; мне даже захотелось как-то её успокоить. Я отключил телефон.

– А вы? – спросил я Акико Утияму. – Вы хотите уйти?

– Хочешь, чтобы я умоляла? – спросила она. – А вот хрен тебе.

Я опешил.

– Я… я стараюсь хорошо с вами обращаться.

– Да ты на нас срать хотел, сучий ты сын. Не говоря уж про всех наших близких!

– Я собирался вас отпустить.

– Собирался. Великодушный тиран.

– Нет, то есть, если вы…

– Так отпусти меня. Или не отпускай. Но не жди, что я скажу тебе за это долбаное спасибо.

– Ладно, – сказал я. – Можете идти. Активируйте шлюз.

Акико секунду смотрела на меня – выражение её лица не изменилось.

– Но когда вернётесь домой, – добавил я, – вымойте рот с мылом.

Она поднялась с кресла, в котором сидела, и пошла к шлюзу. Я дождался, пока она закончит шлюзование, потом вернулся к видеофону.

– Смайт, – сказал я.

Пауза.

– Смайта сейчас нет, – ответил голос женщины-диспетчера.

– И где же он?

– В туалете.

Везучий чёрт. Интересно, это правда или они опять пытаются меня надуть?..

– Ладно, скажите ему, что я только что послал ему подарочек.

* * *

Грузовой отсек ракеты имел форму цилиндра высотой метра три и диаметром примерно метр. По сравнению с ним третий класс казался роскошным.

– Как… э-э-э… вы хотели бы расположиться? – спросил Хесус Мартинес, мускулистый лысый мужчина, следящий за погрузкой.

Я посмотрел на Карен. Она вскинула брови, оставляя это на моё усмотрение.

– Лицом к лицу, – сказал я. – Окон нет, так что смотреть будет особо не на что.

– Света тоже не будет, – сказал Хесус, – когда задраят люки.

– А вы не можете дать с собой нам этих светящихся штук? – спросил я. – Люцифериновых, или как их?..

– Думаю, можно, – ответил Хесус. – Но каждый грамм стоит денег.

– Запишите на мой счёт, – сказала Карен.

– Как скажете, миссис Бесарян. – Хесус кивнул и велел стоящему рядом с ним человеку принести световых палочек, потом, снова повернувшись к нам, сказал: – Вы ведь понимаете, что нам придётся пристегнуть вас на первый час, когда ракета будет разгоняться с постоянным ускорением. Но потом вы сможете отстегнуться, если пожелаете. Как видите, мы уже выстлали внутреннюю поверхность грузового отсека смягчающим материалом. Ваши тела прочны, но старт будет тяжёлым.

– Это нормально, – сказал я.

– Хорошо, – ответил Хесус. – Сейчас время Т минус шестьдесят минут. Давайте устраиваться.

Я вошёл в вертикальный цилиндр грузового отсека и прислонился к закругляющейся стене напротив входа. Потом я развёл в стороны руки, приглашая Карен к себе в объятия. Она тоже вощла в отсек и обхватила меня. Почему бы нам так и не лететь, обнявшись? Конечности у нас не затекают.

Хесус и двое его помощников немного подвигали нас и пристегнули.

– Такие, как вы, искусственные тела – это, возможно, будущее пилотируемой космонавтики, – сказал Хесус, не прерывая работы. – Никакого жизнеобеспечения, и о длительных перегрузках беспокоиться не нужно.

Тот, кого Хесус отправлял за световыми палочками, вернулся.

– Они светят по четыре часа каждая, – сказал он, переламывая одну и встряхивая; она залила помещение светом… зелёным, полагаю, то был оттенок зелёного цвета. – У вашего брата нормальное ночное зрение?

– Более чем нормальное, – ответил я.

– Тогда вам будет достаточно одной зараз, но на всякий случай вот ещё.

Он засунул их в сетчатый карман, закреплённый на стене грузового отсека, где Карен легко могла их достать.

– Да, и ещё одно… – сказал Хесус. Он протянул мне нечто такое, чего я не видел уже очень-очень давно.

– Газета? – спросил я.

– Сегодняшняя «Нью-Йорк таймс», – ответил он. – Ну, по крайней мере, первая страница. Они печатают тысячу экземпляров ежедневно на бумаге – для Библиотеки Конгресса и нескольких чудаков, готовых платить по тысяче баксов за печатный экземпляр.

– Ага, – сказал я, – слышал о таком. Но зачем это мне?

– Таковы были инструкции от парней на Луне. Это поможет вам доказать, что вы прилетели с Земли; никаким иным способом, кроме как грузовой ракетой, газета не могла добраться до Луны за двенадцать часов.

– О, – сказал я.

Хесус запихнул газету в другой сетчатый карман.

– Всё готово? – спросил он. Я кивнул.

– Да, – отозвалась Карен.

Он улыбнулся.

– Мой вам совет: не говорите о религии, политике или сексе. Ни к чему затевать спор в ситуации, когда вам друг от друга никуда не деться.

С этими словами он захлопнул изогнутую дверь грузового отсека, и мы остались одни.

– Ты в порядке? – спросил я Карен. Мои искусственные глаза адаптировались к полутьме быстрее биологических; опять же, наверное, благодаря различиям между электроникой и химическими реакциями.

– Мне хорошо, – ответила она, и это прозвучало вполне искренне.

– Кстати, ты раньше летала в космос?

– Нет, хотя всегда хотела. Но к тому времени, когда начал развиваться космический туризм, мне уже было под шестьдесят и доктор меня отговорил. – Пауза. – Как хорошо больше не беспокоиться об этом.

– Двенадцать часов, – сказал я. – Это может показаться вечностью, если нельзя заснуть. А мы ведь даже не можем эмоционально расслабиться. В смысле, что там на Луне вообще происходит?

– Они вылечили другого тебя. Если бы у тебя этой болезни не было, значит…

Я чуть-чуть качнул головой:

– Это врождённый дефект. Можно называть вещи своими именами.

– Ну, если бы у тебя его не было, ты бы не пошёл на мнемосканирование в таком возрасте.

– Я… прости, Карен, я не критикую твой выбор, но, в общем, если бы у меня не было этого врождённого дефекта, я не уверен, что вообще стал бы этим заниматься. Я никогда не стремился обмануть смерть. Я лишь не хотел, чтобы меня обманули, лишив нормальной жизни.

– Когда я была в твоём возрасте, вообще не задумывалась о том, чтобы жить вечно, – сказала Карен. А потом её тело немного сдвинулось, словно чуть-чуть сжавшись. – Прости, я не должна была так говорить, да? Не хочу, чтобы ты комплексовал из-за нашей разницы в возрасте. Но это правда. Когда впереди ещё десятки лет жизни, они кажутся такими долгими… Всё относительно. Ты читал Рэя Бредбери?

– Кого?

– Вздох. – Она снова произнесла слово, а не изобразила звук. – В подростковом возрасте это был один из моих любимых писателей. Один его рассказ начинается, когда он – или его персонаж, уж мне-то как писателю не стоило бы смешивать автора и его героя – вспоминает свои школьные годы. Он говорит: «Представьте себе лето, которое никогда не кончится». Школьные летние каникулы! Всего два коротких месяца, но когда ты молод, они кажутся бесконечными. Однако когда тебе восемьдесят и доктор говорит, что тебе осталось всего несколько лет, то годы, даже десятилетия уже не кажутся достаточно долгими, чтобы переделать всё, что тебе хочется.

– Ну, я… ох ты ж!..

Двигатели взревели. Нас с Карен крепко потянуло вниз, к полу грузового отсека. Рёв ракеты был слишком силён, чтобы можно было разговаривать, так что мы просто слушали. У наших искусственных ушей были встроенные предохранители; шум не мог нам навредить.

Тем не менее он был невероятно громким, и трясло корабль немилосердно. Через некоторое время раздался громкий лязг: как я предположил, отсоединились фермы, не дававшие ракете начать полёт вверх. Мы с Карен поднимались на орбиту быстрее, чем кто-либо из людей до нас.

Я крепко сжимал её, и она так же крепко сжимала меня. Становилось понятно, какие части моей анатомии были лишены сенсоров. Казалось, я должен был ощутить, как стучат зубы, но этого не было. И спина наверняка должна болеть от сжатия нейлоновых колец, которыми переложены мои титановые рёбра, однако ощущений, с этим связанных, также не возникло.

Однако от громоподобного рёва было никуда не спрятаться, и я чувствовал огромный вес, навалившийся на меня сверху. Становилось жарко, но не слишком: грузовой отсек был хорошо изолирован. И всё вокруг было облито зеленоватым светом палочки.

Рёв не утихал целый час; огромное количество топлива было сожжено, чтобы вывести нас на быструю орбиту к Луне. Однако в конце концов двигатели замолчали, и я впервые осознал смысл выражения «оглушительная тишина». Контраст был абсолютным – между самым громким звуком, который могли воспринять мои уши, и полным его отсутствием.

Я видел лицо Карен в нескольких сантиметрах от моего. Оно было в фокусе – искусственная оптика более гибкая, чем натуральная. Она кивнула, словно чтобы показать мне, что с ней всё хорошо, и мы оба наслаждались тишиной ещё какое-то время.

Но было и большее удовольствие, чем избавление от шума.

Возможно, будь я по-прежнему биологическим, я бы заметил это сразу: еда попыталась бы вернуться из желудка в пищевод или забеспокоилось бы внутреннее ухо. Могу себе представить, почему биологических людей в такой ситуации может начать тошнить. Но для меня это было просто прекращением ощущения, что меня что-то тянет вниз. У нас было не так много свободного места – но астронавтам «Аполло», я уверен, тоже казалось поначалу, что у них нет места, пока не исчезла сила тяжести. Я расстегнул пряжки привязных ремней, оттолкнулся от пола и медленно пролетел метр, отделявший меня от потолка.

Карен радостно засмеялась, двигаясь без усилий в крошечном пространстве.

– Как здорово!

– Божественно! – согласился я, сумев выставить руку, чтобы избежать удара головой о выстланный мягким потолок – хотя, сообразил я, термины «пол» и «потолок» сейчас потеряли всякое значение.

Карен удалось развернуться: её синтетическое тело было короче моего, и, в конце концов, она когда-то была балериной – знала, как выполнять сложные движения. Что касается меня, я сумел изогнуться дугой вдоль цилиндрической стенки, расположившись перпедикулярно своему предстартовому положению.

Это возбуждало. Я вспомнил слова Хесуса на стартовой площадке о том, как идеально подходят люди с искусственными телами для исследований космоса. Возможно, он прав и…

Тут я почувствовал, как мне в лицо попало что-то мягкое и скомканное.

– Что за?..

Мне понадобилась секунда, чтобы разглядеть, что это, в тусклом зелёном свете, тем более что световая палочка сейчас была позади Карен, то есть её тело отбрасывало на меня причудливую тень. Предмет, что попал мне в лицо, был блузкой.

Я поглядел вниз… в сторону… вверх… в общем, на Карен.

– Давай же, Джейк, – сказала она. – Другого такого шанса может и не быть.

Я вспомнил, когда мы делали это в прошлый раз – из-за вызванных процессом стрессов мы с тех пор даже не пробовали.

– Но…

– Домой мы наверняка будем возвращаться регулярным рейсом, – сказала Карен, – с кучей других людей. Но сейчас нам выпала возможность, какой больше может никогда не выпасть. Плюс, в отличие от других людей, мы можем не беспокоиться насчёт синяков.

Её лифчик уже плыл в моём направлении, словно чайка в изумрудном сумраке. Это было… возбуждающе – смотреть, как она изгибается и складывается вдвое, стягивая с себя трусики.

Я поймал лифчик, свернул его и отправил в полёт по такой траектории, где он не будет мешаться, а потом принялся снимать рубашку, которая тут же вздыбилась вокруг меня, как только я расстегнул пуговицы. Следующим был ремень – плоский летающий угорь. А затем мои трусы воспарили и присоединились к тем, которые сняла Карен.

– Ну ладно, – сказал я ей. – Давай посмотрим, получится ли у нас стыковка…