Как бы мне хотелось видеть Землю! Тогда было бы, на чём сосредоточить мысли, когда я думаю о Ребекке. Но Земля была прямо под нами, а созерцание пола не могло удовлетворить мою психологическую потребность. Конечно, и ничто другое не могло, кроме возможности увидеть её по-настоящему.

Ребекка думает, что Вселенная шлёт ей послания, по её словам, сначала тактично, но потом, если она их не воспринимает, Вселенная начинает дубасить её палкой.

Я не верил в такие вещи, потому что знал, что Вселенной я безразличен. И всё же, вероятно, из уважения к Ребекке я иногда обнаруживал, что и правда присматриваюсь, прислушиваюсь, подмечаю: если есть способ отсюда выбраться, то, может, Вселенная мне намекнёт?

Тем временем я последовал ещё одному совету Брайана Гадеса – тому, которого, как я надеялся, потом не буду стыдиться. Я решил попробовать заняться лунным скалолазанием. На Земле я никогда ничем подобным не увлекался: восток Канады не больно-то богат горами. Но звучало это привлекательно, так что я поинтересовался в бюро развлечений.

Оказалось, что альпинистские экспедиции водил мой старый знакомый Квентин Эшберн, инженер по обслуживанию лунобусов. Никому не позволялось выходить на поверхность Луны в одиночку; те же самые правила здравого смысла, что применяются в дайвинге, действовали и здесь. Так что Квентин, узнав, что я интересуюсь скалолазанием, пришёл в полный восторг.

В прошлом, как мне сказали, скафандры изготавливали для каждого индивидуально, но новые адаптивные материалы сделали это ненужным. В Верхнем Эдеме имелись скафандры трёх размеров для мужчин и трёх – для женщин, и практически сразу стало очевидно, что мне нужен мужской средний размер.

Квентин помог мне облачиться, проверил все соединения. Потом отобрал альпинистское снаряжение, хранившееся тут же на открытых полках. Кое-что из него я узнал: к примеру, мотки нейлоновой верёвки. Другое я видел впервые в жизни. Оно имело вид настоящего оружия: пистолета с толстым коротким дулом.

– Что это? – спросил я.

– Это горный пистолет, – сказал Квентин. – Для забивания питонов.

– Что ж, надеюсь, нам они не попадутся, – сказал я.

Квентин засмеялся.

– Питоны – это такие металлические штыри. – Он открыл толстый магазин пистолета и показал. Штыри были десяти сантиметров в длину. Передний конец был заострён, на заднем имелась проушина, в которую продевалась верёвка. – Мы вбиваем их в скалу и используем как упор для руки или ноги или закрепляем на них канаты. На Земле питоны обычно забивают руками, но здесь скалы довольно твёрдые, к тому же слишком велик риск повредить рукавицу и выпустить из скафандра весь воздух. Так что мы пользуемся горными пистолетами.

Я никогда не держал в руках никакого оружия и, как канадец, был горд этим фактом. Однако я взял устройство и последовал примеру Квентина, который опустил другое такое же в объёмистый карман на правом бедре.

Наконец, мы напялили круглые шлемы. Они были начинены, как пояснил Квентин, чем-то вроде электронных чернил: любая часть шлема могла стать матовой и блокировать солнечные лучи. Затем мы прошли через шлюз, который оказался рядом с площадкой, где садились лунобусы.

– Ваша радость и гордость улетела, – сказал я ему по радио, указывая на пустую площадку.

– Уже давно, – ответил Квентин. – Он на обычном маршруте к ЛС-один. Но завтра он возвращается, повезёт несколько человек в обсерваторию SETI.

Обсерватория SETI. Там слушают приходящие из Вселенной сообщения. Я тоже пытался их слушать.

Мы двинулись дальше, шагая уже по лунной поверхности. Хотя скафандр весил больше двадцати килограмм, я по-прежнему ощущал себя гораздо легче, чем на Земле. Воздух в скафандре был немного странным, совершенно лишённым каких-либо запахов, но я быстро к нему привык, хотя…

Нет, показалось. На секунду я подумал, что начинается новый приступ головной боли, но ощущение прошло практически сразу же.

Перед нами была стена кратера. Пока мы шли, солнце исчезло за ней и стали видны звёзды. Я продолжал вглядываться в чёрное-пречёрное небо в поисках Земли, но, конечно же, её отсюда не было видно. А вот…

– Это Марс? – спросил я, указывая на яркую точку света, немного отличавшуюся оттенком от остальных: она могла быть красной либо зелёной, но я никогда не слышал о «Зелёной планете».

– Так точно, – ответил Квентин.

Нам понадобилось минут десять, чтобы то шагом, то прыжками добраться до кратерной стены, которая теперь уходила ввысь над нашими головами, крутая и неровная. Поскольку мы были в тени, Квентин включил фонарь, встроенный в скафандр в центр груди, а потом протянул руку и переключил что-то на моём скафандре, включая такой же фонарь.

– Ух ты, – сказал я, глядя на чернильную стену. – Она выглядит… трудной.

– Ещё бы, – дружелюбно отозвался Квентин. – Когда легко – никакого интереса.

Он не стал ждать ответа, что было хорошо, потому что я не знал, что ответить. Вместо этого он отстегнул клапан на кармане и вытащил из него горный пистолет.

– Видите? – спросил Квентин, указывая свободной рукой. Я кивнул. – Целитесь в трещину в скале.

Он прицелился, потом выстрелил. Звука не было никакого, но пистолет явно разрядился с немалой отдачей, судя по тому, как рука Квентина дёрнулась назад. Металлический штырь беззвучно воткнулся в скалу. Квентин убедился, что он сидит прочно, и продел сквозь штырь верёвку.

– Всё очень просто, – сказал он.

– Сколько крюков у него в обойме?

– Восемь. Но в карманах уйма запасных, так что не беспокойтесь.

– Э-э-э… похоже, у него приличная отдача, – сказал я, указывая на пистолет.

– Зависит от установки мощности, – объяснил Квентин. – Но на максимуме, когда мы работаем с гранитом…

Он подрегулировал что-то на пистолете и выстрелил в сторону от кратерной стены. Штырь метнулся через лунный вакуум и взметнул пыль там, где упал.

– Порядок? – спросил Квентин. Я кивнул. – Ну, тронулись!

Мы начали взбираться по каменной стене, поднимаясь всё выше и выше, к солнечному свету.

Это возбуждало. Я был под открытым небом, и в отсутствие окружающих меня стен, похоже, перестал чувствовать себя пленником – по крайней мере на время. Мы выбрались на гребень кратерной стены, и…

Яростный свет солнца ударил мне в глаза, вызвав новый приступ головной боли, прежде чем шлем потемнел. Боже, как бы мне хотелось, чтобы мозг перестал болеть…

Мы немного прошлись по серой поверхности, загибавшейся к слишком близкому горизонту. «Величественное запустение» – так сказал об этом Чандрагупта, цитируя кого-то ещё. Так оно и было. Я упивался этой суровой красотой, пытаясь игнорировать боль между ушами.

Вскоре в динамиках шлема послышалось пикание, контрапунктом к пульсирующей боли: нас предупреждали об ограниченности запаса воздуха.

– Ну что же, – сказал Квентин. – Пора домой.

«Домой», – подумал я. Чёртов ремонтник лунобусов прав. Пора вернуться домой, раз и навсегда.

* * *

Дешон и Малкольм весь перерыв провели, разыскивая информацию и совещаясь, и когда мы вернулись в зал суда, я услышал, как Дешон говорит Карен, что он «готов и готовее уже не станет». Как только вошёл судья Херрингтон и все мы снова сели, Дешон начал свой перекрёстный опрос Алиссы Неруды, биоэтика из Йеля.

– Доктор Неруда, – сказал он, – я уверен, что присяжных очень заинтересовал ваш рассказ о джерримендеринге [28] границ между личностью и её отсутствием.

– Я бы не стала обвинять высший суд страны в джерримендеринге, – холодно ответила она.

– Вероятно. Но в вашем комментарии о людях, которые становятся более чем одной индивидуальностью, имеется зияющий пробел, не так ли?

Неруда посмотрела на него:

– Да?

– Похоже на то, – сказал Дешон. – Ведь клонирование человека технически возможно с какого года? С двадцать второго или вроде того?

– По-моему, первый клонированный человек родился в 2013-м, – ответила Неруда.

– Значит, я ошибся, спасибо, – сказал Дешон. – Но разве клонирование не состоит в том, что мы берём некую личность и делаем из неё две? Ведь оригинал и клон генетически идентичны, и тем не менее они оба обладают всеми правами и являются людьми.

– Вам нужно прослушать мой курс, мистер Дрэйпер. Это действительно интереснейшая теоретическая проблема, но она не имеет отношения к американским законам. Во-первых, разумеется, никто в здравом уме не скажет, что это один и тот же человек. И во-вторых, клонирование человека всегда было запрещено в США – оно запрещено даже в Канаде, – так что американскому законодателю не было нужды инкорпорировать концепцию человеческих клонов в определение личности. – Она скрестила руки на груди, словно говоря: «Вот так-то!» – Индивидуализация остаётся частью действующего права.

Если Дешон был обескуражен, он удачно это скрыл.

– Благодарю вас, доктор Неруда, – сказал он. – Вопросов больше не имею.

– И на этом мы сегодня закончим, – сказал судья Херрингтон. – Присяжные, должен вас предупредить о…

* * *

Прошло уже немало времени с тех пор, как я общался с другим экземпляром меня, но сегодня вечером это случилось снова, когда я смотрел по телевизору матч «Блю Джейз». Они играли так погано, что, похоже, я позволил своим мыслям отвлечься. Возможно, мой зомби и не возражал против зрелища их разгрома, но моё сознание не могло больше этого выносить, и…

И внезапно у меня в голове появилась другая версия меня. Я приказал телевизору отключиться и напряг слух.

Это странно…

– Привет! – сказал я. – Привет, ты там?

Что? Кто?

Я вздохнул, снова прошёл всю канитель объяснений, кто я такой, закончив словами:

– И я знаю, что ты думаешь, будто сейчас 2034 год, но это не так. На самом деле сейчас 2045-й.

О чём ты говоришь?

– Сейчас 2045 год, – повторил я.

Само собой. Я и так это знаю.

– Правда?

Конечно.

То есть это не тот самый экземпляр с проблемами с памятью, с которым я разговаривал в прошлый раз. Чёрт, интересно, сколько их всего?

– Ты вроде говорил про что-то странное.

Что? А, да. Да, очень.

– Что именно?

Я уронил ручку, которой писал.

– И что?

И успел её поймать прежде, чем она долетела до пола.

– Ну, сейчас в твоих реакциях отсутствует медленный химический компонент, – сказал я. – Сейчас всё электрическое и происходит со скоростью света.

Нет, не в этом дело. Я видел, как ручка падает, видел её отчётливо, когда она летела к полу.

– Я не замечал подобного обострения восприятия.

Не думаю, что это обострение восприятия… Вот. Я подобрал её и уронил снова. Она падает как в замедленной съёмке.

– Падает в замедленной… как это может быть?

Понятия не имею, если только…

– О чёрт…

То-то и оно.

– Ты на Луне. То есть, полагаю, это может быть любое место с пониженной гравитацией, в том числе орбитальная станция, которая вращается слишком медленно для земного «же». Но поскольку мы уже знаем, что у «Иммортекс» есть база на Луне…

Да. Но если я на Луне, разве в разговоре не должно быть задержки сигнала? Луна же в… в четырёхстах тысячах километрах от Земли или сколько там?

– Типа того. А свет движется со скоростью триста тысяч километров в секунду, так что… сейчас прикину… должна быть задержка в секунду с третью.

Может, она и есть. Может быть.

– Давай проверим. Я сосчитаю до пяти; когда ты услышишь, как я говорю «пять», ты подхватишь и сосчитаешь от шести до десяти, а потом я – от одиннадцать до пятнадцати. Хорошо?

Хорошо.

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

– Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Не заметил никакой задержки.

– Я тоже.

Тогда как?..

– Эндрю Портер говорил что-то об использовании квантового тумана для неинвазивного сканирования мозга оригинального Джейка Салливана…

Ты думаешь, что копии квантовано спутаны?

– «Квантово». Правильно говорить «квантово».

Я знаю.

– Я знаю, что знаешь.

Квантово спутаны. То есть мы связываемся мгновенно…

– Именно. То, что Альберт Эйнштейн называл «некими жуткими дальнодействиями».

Полагаю, это возможно.

– Но зачем бы «Иммортекс» стала создавать ещё одну копию меня на Луне?

Я не знаю, – сказал голос у меня в голове. – Но мне это не нравится.

– Ты ведь не можешь вернуться сюда, на Землю. Здесь может быть только один я.

Я знаю. Везучий чёрт.

Я подумал об этом.

– Похоже, так и есть.

* * *

Карен вернулась на место свидетеля, в этот раз вызванная Марией Лопес, а не Дешоном.

– Ранее, – начала Лопес, – во время перекрёстного опроса Алиссы Неруды ваш адвокат, мистер Дрэйпер, использовал термин «джерримендеринг» в отношении определения границы между жизнью и смертью. Вы это помните?

– Да, помню, – подтвердила Карен.

– Вы профессиональный писатель; я уверена, что у вас обширный словарный запас. Не могли бы вы просветить нас относительно значения этого вычурного слова?

Карен наклонила голову вбок.

– Оно означает перекраивание границ для получения политического преимущества.

– Этот термин, – сказала Лопес, – происходит от имени Элбриджа Джерри, не так ли? Он изменил границы избирательных округов в Массачусетсе, будучи губернатором этого штата, так, чтобы его партия получила большинство на следующих выборах, верно?

– Герри, – поправила Карен, – а не Джерри. Мы стали говорить «джерримендеринг», но губернатор – а впоследствии вице-президент – произносил свою фамилию «Герри».

Я улыбнулся способности Карен найти способ вежливо послать кого-то в зад.

– Э-э-э… да, конечно, – сказала Лопес. – Так вот, губернатор изменил границы округа Эссекс так, что его очертания стали напоминать саламандру. Значит, повторимся, джерримендеринг означает изменение линий границ таким образом, чтобы получить политическую или личную выгоду, правильно?

– Можно сказать и так.

– И адвокат истца обвинил Верховный суд в том, что он просто передвигал линию, разделяющую жизнь и смерть, пока она не стала политически приемлемой, не так ли?

– Да, мистер Дрэйпер имел в виду что-то такое.

– Но, конечно же, вы хотите, чтобы присяжные этого жюри передвинули другую линию – очевидную, неопровержимую, обозначающую момент смерти мозга – в другое место ради вашего личного удобства, не правда ли?

– Я бы так не сказала, – сухо ответила Карен.

– А ведь вы сами в прошлом занимались играми в джерримендеринг?

– Мне о таком неизвестно.

– Нет? Мисс Бесарян, у вас есть дети?

– Разумеется. У меня есть сын, Тайлер.

– Ответчик на этом процессе, верно?

– Да.

– А другие дети?

Карен выглядела как… я не мог сформулировать: её пластиковое лицо исказилось таким образом, как я ни разу ещё не видел, и я не знал, какую эмоцию оно выражает.

– Тайлер – мой единственный ребёнок, – сказала наконец Карен.

– Ваш единственный живой ребёнок, – сказала Лопес, – верно?

Иногда вы читаете в книгах о том, как рот человека от удивления образовывает идеальное «О». Лица из плоти и крови на самом деле не могут такого сделать, но синтетическая физиономия Карен изобразила её безупречно, когда Лопес задала этот вопрос.

– Вы же женщина, – сказала Карен. – Как вы можете быть так бессердечны? Какое отношение к делу может иметь тот факт, что я потеряла дочь, когда она была ещё в колыбели? Думаете, я до сих пор не плачу и не могу уснуть, когда о ней вспоминаю?

Мария Лопес в первый раз оказалась в полнейшей растерянности.

– Мисс Бесарян, я…

Карен не унималась.

– Господи боже мой, мисс Лопес, вытащить это…

– Честное слово, мисс Бесарян! – воскликнула Лопес. – Я понятия не имела! Я не знала.

Карен скрестила руки на груди. Я взглянул на присяжных: у всех были такие лица, будто они ненавидят Лопес всеми фибрами души.

– Правда, мисс Бесарян. Я… я глубоко сочувствую вашей утрате. Правда, Карен… пожалуйста, простите меня.

Карен молчала. Лопес повернулась к судье:

– Ваша честь, может быть, небольшой перерыв…

– Двадцать минут, – сказал Херрингтон и стукнул молотком.