Я был так разозлён перспективой застрять на Луне до конца жизни, что поразился, встретив человека, который был в восторге от того, что ему довелось сюда попасть. Но доктор Пандит Чандрагупта был как раз из таких.

– Спасибо, – повторял он снова и снова в офисе Брайана Гадеса. – Спасибо, спасибо! Я всегда хотел полететь в космос – это так здорово!

Я сидел в кресле. Брайан Гадес занимал собственное кресло покрупнее по другую сторону от своего стола в форме почки. Чандрагупта же стоял у круглого окна и осматривал лунный пейзаж.

– Я рад, что вы смогли приехать, доктор Чандрагупта, – сказал я.

Он повернулся ко мне лицом. У него были худое рельефное лицо, тёмная кожа, тёмные волосы, тёмные глаза и тёмная борода.

– О, я тоже очень рад! Очень!

– Да, – сказал я, но успел себя оборвать, прежде чем добавил: «Это мы уже установили».

– И вы тоже должны радоваться! – сказал Чандрагупта. – Ваше расстройство довольно редкое, но я выполнял эту процедуру уже дважды, и оба раза с полным успехом.

– Будет ли мистер Салливан нуждаться в чём-либо особенном после операции?

Да, подумал я, в отправке домой.

Чандрагупта покачал головой:

– Да, в общем-то, нет. Конечно, это всё равно нейрохирургия, хоть и без скальпеля. Нужно быть осторожным: мозг – это наиделикатнейшее из творений.

– Я понимаю, – сказал Гадес.

Чандрагупта снова устремил взгляд на лунный пейзаж за окном.

– Как это говорил Олдрин? – спросил он. Я понятия не имел, о ком идёт речь. – «Величественное запустение». Так, воистину так. – Он покачал головой, медленно отвернулся от окна, и его голос сделался грустным: – Но, я полагаю, мне пора приступать к работе, верно? Лечение займёт много часов. Вы проводите меня в операционный театр?

Лечение. Моё сердце возбуждённо забилось.

* * *

Карен ушла в кабинет отвечать на электронные письма читателей – она ежедневно получала десятки сообщений от людей, которым нравились её книги, и хотя у неё была небольшая программка, составлявшая костяк ответа по тексту письма, она всегда просматривала ответы и лично их редактировала.

Я остался в гостиной смотреть по телестене бейсбольный матч – «Блю Джейз» на стадионе «Янкиз». Но когда игра закончилась – «Джейз» должны что-то решить насчёт своего запасного питчера, – я отключил стену и бессмысленно уставился в пространство, и тут…

Что вы хотите сказать – я не могу пойти домой?

Голос был беззвучен, но легко различим.

Вы сказали, что после начального тестирования я смогу пойти домой.

– Джейк? – Я произнёс своё имя вслух с такой интонацией, с какой никогда его не произносил.

Кто это?

– Джейк? – сказал я снова.

Да? Кто это?

Ответ приходил тут же, без малейшей задержки. И всё же:

– Ты на Луне?

На Луне? Нет, конечно нет. Там должен быть мой биологический прототип.

– Где же ты? И кто ты?

Я…

Но в этот момент в комнату вошла Карен, и странный голос-без-голоса пропал.

– О, милый, ты должен это услышать, – сказал она, держа в руках распечатку письма. – Это от восьмилетней девочки из Венесуэлы. Она пишет…

* * *

Я проснулся в послеоперационной палате в Верхнем Эдеме; яркий свет флуоресцентных ламп слепил мне глаза, но я, по крайней мере, не взирал на них сверху…

Голова у меня раскалывалась, и ужасно хотелось в туалет, но я определённо был жив. На секунду я с горечью вспомнил обо мне другом там, на Земле, в настоящем мире, – о том, чья голова, вероятно, никогда не болит и которому никогда не нужно в туалет.

Я видел, как на другом краю комнаты доктор Чандрагупта разговаривает с женщиной-врачом – её фамилия была Ын. Чандрагупта, похоже, рассказывал анекдот; я не мог различить слов, но у Ын на лице было такое выражение, когда слишком долго ждёшь окончания шутки. Я подумал, что это добрый знак: хирург, только что завершивший неудачную операцию, не стал бы травить анекдоты. Я дождался, пока Чандрагупта закончит. Развязка, по-видимому, была достаточно хороша: Ын громко расхохоталась, хлопнула Чандрагупту по руке и заявила:

– Это ужасно.

Чандрагупта широко улыбнулся, по-видимому, довольный своим остроумием. Я попытался заговорить, но в горле у меня слишком пересохло; ничего не вышло. Я с трудом заставил словно покрытую наждачкой гортань сглотнуть и попробовал снова:

– Я…

Ын первой посмотрела в мою сторону, за ней Чандрагупта. Они пересекли комнату и склонились надо мной.

– Ну, здравствуйте, – сказал, улыбаясь, Чандрагупта; вокруг его тёмных глаз при этом появлялись морщинки. – Как вы себя чувствуете?

– Пить…

– Конечно. – Он огляделся в поисках крана, но в этой больнице хозяйничала Ын. Она знала, где что находится, и быстро подала мне пластиковую кружку, полную холодной воды. Я приподнял голову над подушкой – она почти ничего не весила, но внутри бесновались отбойные молотки. Я сделал глоток, потом другой.

– Спасибо, – сказал я ей, потом посмотрел на Чандрагупту: – Всё в порядке?

– В полном. А у вас?

– Нет, нет. Я о том, как всё прошло.

– По большей части хорошо. Была одна проблема: нидус был очень извилистый, и изолировать его, и только его, было непросто. Но в конечном итоге – успех.

Я почувствовал, что краснею.

– То есть вы меня вылечили?

– О да, разумеется.

– И никакой опасности каскадного разрыва сосудов?

Он улыбнулся.

– Не больше, чем у любого другого, так что следите за холестерином.

Я чувствовал себя не просто по-лунному лёгким; мне показалось, что я стал невесомым.

– Обязательно, – сказал я.

– Отлично. Ваш доппель…

Он оборвал себя. Он едва не сказал, что моему доппельгангеру не нужно обо всём этом беспокоиться, а вот мне придётся.

Мой доппельгангер. Другой я. Живущий моей жизнью. Я должен…

– Синий код! Чрезвычайная ситуация! – зазвенел женский голос из интеркома на стене.

– Что за… – сказал я. Ын уже бегом бежала прочь.

– Синий код! Чрезвычайная ситуация!

Доктор Чандрагупта едва не стукнулся головой о потолок, спеша к двери.

– Доктор, что случилось? – крикнул я ему вслед. – Что происходит?

– Синий код! Чрезвычайная ситуация!

– Доктор!

* * *

Я считал, что автор бестселлеров проводит свои дни, надиктовывая текст в компьютер. Карен же, казалось, бо́льшую часть времени проводила на телефоне, разговаривая то со своим литературным агентом в Нью-Йорке, то со своим киноагентом в Голливуде, то со своим американским редактором, также в Нью-Йорке, то со своим британским редактором в Лондоне.

Им было о чём поговорить: Карен ставила их в известность относительно изменений в своих делах в связи с мнемосканом. Я невольно подслушал некоторые из этих разговоров; старался не слушать, но эти новые уши были такие чуткие… Все, с кем она разговаривала, приходили в восторг не только от того, что Карен задумалась о написании нового романа – она сказала, что уже много лет не чувствовала себя такой энергичной, – но и из-за шумихи, которая вокруг неё поднимется: Карен была первой в мире писательницей, совершившей перенос сознания.

Я бродил по её дому, он был огромен. Она устроила мне небольшую экскурсию в первый день, но этого оказалось недостаточно. Карен сказала, чтобы я не стеснялся бродить где мне вздумается, и я как раз этим и занимался, разглядывая висящие на стенах картины, разумеется, только оригиналы, тысячи бумажных книг и стеклянные шкафы – именно так, во множественном числе, – в которых были выставлены её награды.

Трофеи, сертификаты, фаллического вида штука под названием «Хьюго», ещё что-то, именуемое «Ньюбери», десяток других похожих и…

…даже не знаю, что это…

Я остановился как вкопанный и прислушался.

…какая-то ошибка…

Я слышал слабое жужжание кондиционера и ещё более слабое жужжание каких-то механизмов внутри моего тела, но где-то там, на границе восприятия, были также и слова.

…если вы понимаете, что я имею в виду…

– Эй! – сказал я, чувствуя себя неловко оттого, что я говорю в голос, когда вокруг никого нет.

Что за… Кто это?

– Это я. Джейк Салливан.

Это я Джейк Салливан.

– По-видимому. И ты не биологический прототип, не так ли?

Что? Нет, нет. Он на Луне.

– Но предполагалось, что будет лишь один такой, как мы. В одном экземпляре.

Так и есть. И кто же ты тогда, чёрт возьми, такой?

– Гм-м, я легальная копия.

Да? А откуда ты знаешь, что я – нет?

– А где ты сейчас?

В Торонто… я так думаю. По крайней мере, не помню, чтобы я ездил куда-то ещё.

– Но где именно ты находишься?

Ну, наверное, где-то в здании «Иммортекс». Но я эту комнату никогда раньше не видел.

– Как она выглядит?

Синие стены – чёрт, кстати, я больше не дальтоник. А ты?

– То же самое.

Потрясающе, да?

– Что ещё есть в этой комнате?

Стол. Кровать, типа кушетки. Схема мозга на стене.

– А окна? Ты можешь выглянуть на улицу?

Нет. Только дверь.

– Ты можешь выходить из комнаты и возвращаться в неё, когда захочешь?

Я… я не знаю.

– Ладно, где ты провёл вчерашнюю ночь?

Я не помню. Здесь, полагаю…

– В чём ты находишься? В синтетическом теле?

Да – именно в таком, какое я заказывал.

– Я тоже. Там кто-нибудь есть? Другие мнемосканы?

Нет, никого не вижу. А что с тобой? Где находишься ты?

– В Детройте.

Какого чёрта ты там делаешь?

– Неважно. – Забавно: чего я смутился-то? Да ещё перед самим собой! – Но я был в нашем доме в Торонто.

То есть ты, получается, официальная, законная копия?

– Да.

А я – какая-то… пиратская?

– Похоже на то.

Но почему?

– Без малейшего понятия. Но это неправильно. Предполагалось, что будет сделан лишь один экземпляр.

Что… что бы ты сделал со мной, если бы меня нашёл?

– Что-что?

Ты бы захотел меня отключить, верно? Я – оскорбление твоего чувства себя.

– Э-э-э… ну…

Не уверен, что я должен тебе помогать. То есть мне, конечно, не нравится, что меня держат здесь, но это лучше, чем ты можешь мне предложить.

– Послушай, что бы «Иммортекс» ни задумала, её нужно остановить…

Я… возможно… если ты…

– Я тебя не слышу. Связь прерывается.

Кто-то идёт… Я…

И он исчез. Надеюсь лишь, что у него достало соображения не раскрывать свои карты.

* * *

Смерть Карен Бесарян стала шоком для всех. То есть умом я, конечно, понимал, что кожуре оставалось жить совсем недолго, но реальная смерть взбаламутила всю нашу лунную общину.

Мне нравилась Карен, и я любил её книги. Большинство из нас ещё не обзавелись связями на Луне – мы знали друг друга недостаточно долго. Но Карен, безусловно, успела оказать влияние на многих, хоть и нельзя было сказать, сколько из тех слёз, что я видел, было пролито по ней самой, а сколько – по самому себе и своей близкой кончине, ставшей такой очевидной с её смертью. Я был вдвойне выбит из колеи, потому что смерть Карен произошла сразу после моего излечения. Я старался об этом не задумываться, но было очень похоже на работу какого-то закона сохранения жизненной силы.

Было приятно узнать, что для Карен устроят поминальную службу. Я знал, что «Иммортекс» не сообщит об этой смерти никому на Земле, но компания всё же понимала необходимость упокоения, в прямом и переносном смысле.

Он был не слишком религиозен, этот наш кошачий рай Хевисайда. Неудивительно: те, кто верит в жизнь вечную, вряд ли станут заниматься переносом сознания. Тем не менее очень благообразный мужчина по имени Габриэль Смайт – низкого роста, с платиновыми волосами, румяным лицом и поставленным британским выговором – провёл очень хорошую, по большей части светскую службу. Присутствовало большинство здешних обитателей; нас здесь было около двух десятков. Я сидел рядом с Малкольмом Дрэйпером.

Служба проходила в маленьком зале с десятком круглых столиков, каждый из которых был рассчитан на четверых. Здесь играли в настольные игры, проводили лектории и тому подобное. Гроба не было, но телестены демонстрировали множество изображений Карен и её кривобокой улыбки. У одной из стен было множество цветов, но я пришёл достаточно рано, чтобы заметить, что лишь небольшая их часть настоящие, срезанные, по-видимому, в оранжерее; остальные – сотни и сотни их – были голограммами, которые обслуживающий персонал включил уже после того, как я вошёл.

Смайт, одетый в чёрную водолазку и тёмно-серый пиджак, обращался к собравшимся стоя на краю зала.

– Карен Бесарян продолжает жить, – говорил он. Он носил полуочки и глядел сейчас поверх них. – Она живёт в сердцах и умах миллионов людей, наслаждавшихся её книгами или снятыми по ним фильмами.

Двое служителей начали тихо обходить собравшихся, вручая каждому узорчатый кубок с красным вином. Это меня удивило. Карен была еврейкой, а красное вино я видел только на католических службах. Я принял предложенный мне кубок, хотя голова до сих пор болела – интересно, когда уже перестанет?

– Но более того, – продолжал Смайт, – она живёт и телесно там, на Земле. Нам должно быть грустно от того, что произошло здесь, но мы должны также и радоваться. Радоваться тому, что Карен успела совершить переход, тому, что она продолжает жить дальше.

В толпе собравшихся послышалось одобрительное бормотание, сопровождаемое, однако, сдавленными рыданиями.

И Смайт с готовностью откликнулся на них.

– Да, – сказал он, – очень печально, что Карен больше нет с нами. Нам всем будет очень не хватать её ума и храбрости, её силы и очарования Юга. – Он подождал, пока служители раздадут последние кубки с вином. – Карен была не особенно религиозна, но она гордилась своим еврейским наследием, и поэтому я хочу предложить тост из Талмуда. Дамы и господа, вино, которое вам раздали, разумеется, кошерное. Пожалуйста, поднимите бокалы…

Мы так и сделали.

Смайт повернулся к ближайшей к нему телестене, показывающей лицо Карен с её спокойной полуулыбкой. Он поднял свой кубок к экрану, провозгласил: «Лэхаим!» – и затем отпил из него.

– Лэхаим! – повторили мы все и тоже выпили.

Лэхаим! За жизнь!

* * *

Мы сидели в гостиной Карен в её доме в Детройте и смотрели телевизор. Зазвонил телефон. Карен взглянула на определитель звонившего.

– Хм-м, – это было всё, что она сказала, прежде чем принять вызов.

Сигнал видеофона был выведен на телеэкран, которому пришлось растянуть картинку больше, чем позволяло её разрешение; возможно, старые биологические глаза Карен этого раньше не замечали.

– Остин, – сказала она появившемуся на экране мужчине с ястребиным лицом. – Что стряслось?

– Привет, Карен. Э-э-э… кто это с тобой?

– Остин Стейнер, Джейкоб Салливан.

– Мистер Стейнер, – сказал я.

– Остин мой адвокат, – сказала Карен. – Ну, один из них. В чём дело, Остин?

– М-м-м, это… э-э-э…

– Деликатное дело? – сказал я и встал. – Я пойду… – Я чуть не сказал «приготовлю кофе», но это было бы смешно. – Пойду схожу кое-куда.

– Спасибо, милый, – улыбнулась Карен.

Я удалился, чувствуя спиной взгляд Стейнера. Я пошёл в другую комнату – комнату, посвящённую хобби Райана, делам давно минувших дней. Я осматривал комнату, почти не обращая внимания на доносящиеся из-за двери тихие голоса, когда услышал, как Карен зовёт меня:

– Джейк!

Я заторопился обратно в гостиную.

– Джейк! – повторила Карен, на этот раз тише. – Думаю, ты должен это услышать. Остин, повтори то, что мне только что рассказал.

Лицо Стейнера скривилось ещё больше, словно ему в рот попало что-то очень неприятное на вкус.

– Сын мисс Бесарян, Тайлер Горовиц, обратился ко мне с ходатайством об утверждении её завещания.

– Её завещания? – переспросил я. – Но ведь Карен жива.

– Тайлер, похоже, считает, что биологическая версия Карен скончалась, – сказал Стейнер.

Я посмотрел на Карен. Эти искусственные лица и правда не слишком хорошо передают эмоции; я понятия не имел, о чём она думает. Однако я тут же повернулся обратно к Стейнеру.

– Пусть даже так, – сказал я. – Карен всё равно жива – здесь, в Детройте. И биологическая Карен хотела, чтобы эта Карен обладала всеми её юридическими правами личности.

У Стейнера были тонкие тёмные брови. Он приподнял их.

– По-видимому, Тайлер хочет, чтобы суд решил, является ли такая передача прав законной.

Я покачал головой.

– Но даже если Карен… то есть её… гм-м…

– «Кожура», – сказал Стейнер. – Так это называется? Её сброшенная кожа.

Я кивнул.

– Даже если её кожура скончалась, как мог Тайлер об этом узнать? «Иммортекс» не разглашает такую информацию.

– Вероятно, подкупил кого-то, – сказал Стейнер. – Ну сколько бы пришлось заплатить кому-нибудь в Верхнем Эдеме за то, чтобы он дал знать, когда кожура истлеет? Учитывая, сколько денег стоит на кону…

– А это много? – спросил я. – То есть не всё состояние, а та часть, что причитается конкретно Тайлеру.

– О да, – сказала Карен. – Остин?

– Хотя Карен оставила очень щедрые суммы разного рода благотворительным организациям, – сказал он, – Тайлер и две его дочери являются единственными частными лицами – бенефициарами завещания Карен. Они должны унаследовать свыше сорока миллиардов долларов.

– Бог ты мой… – сказал я. Не знаю, за сколько я бы продал свою собственную мать, но если оценивать грубо…

– Ты не должна идти с этим в суд, Карен, – сказал Стейнер. – Это слишком рискованно.

– Что же мне тогда делать? – спросила Карен.

– Купи его. Предложи ему, скажем, двадцать процентов суммы, которую он должен был унаследовать. Он и с этим будет достаточно богат.

– Сделка? – сказала Карен. – Нас уже пытались несправедливо засудить, Остин. – Она оглянулась на меня. – Это случается со всеми успешными авторами. И моя политика – не соглашаться на сделку только для того, чтобы отвязаться.

Стейнер сдвинул брови.

– Это надёжнее, чем выходить с этим на процесс. Весь юридический базис твоей перемещённой личности – карточный домик: это новая концепция, которую ещё никто никогда не оспаривал в суде. Если ты проиграешь… – Взгляд Стейнера переместился на меня, – проиграют все такие, как ты. – Он покачал головой. – Последуй моему совету, Карен: убей это в зародыше. Перекупи Тайлера.

Я посмотрел на Карен. Она какое-то время молчала, но затем качнула головой.

– Нет, – сказала она. – Я Карен Бесарян. И если это нужно доказывать, я докажу.