Ещё до того, как сесть в самолёт до Штатов, нужно пройти американскую таможню в аэропорту Пирсон города Торонто. Я боялся, что с этим будут сложности, но биометрия наших новых тел в ключевых пунктах полностью совпадала с биометрией прежних, так что мы прошли через автоматизированный контроль безо всяких хлопот. Я думал, что у Карен возникнут проблемы из-за того, что её нынешнее лицо не похоже на фотографию в паспорте, но программа распознавания лиц, вероятно, больше полагалась на базовую костную структуру, потому что признала, что изображённая на фото женщина – это действительно она.

Я не летал на самолёте с тех пор, как был подростком. Доктора не рекомендовали мне этого делать, потому что перепады давления могли спровоцировать синдром Катеринского. Теперь, разумеется, я не ощущал никаких перепадов давления вообще. Было интересно, улучшилась ли кормёжка на борту за последние годы, но теперь я это уже никак не мог проверить.

Одно из преимуществ отсутствия потоотделения состоит в том, что не нужно брать с собой так много одежды; мы летели с одной ручной кладью. Прибыв в Атланту, мы сразу подошли к стойке «Hertz» и взяли в аренду автомобиль – белую «Тойоту Дила». Поскольку нам незачем было заезжать в отель, мы поехали прямиком в похоронное бюро.

Водительские права Карен по-прежнему действовали, хотя она сказала, что не садилась за руль много лет: боялась, что её рефлексы уже не те. Но сейчас она вела машину с большим удовольствием. Я уже и не помню, когда в последний раз ездил пассажиром, но это дало мне возможность насладиться видами; в Джорджии и правда много персиковых деревьев.

По пути Карен рассказывала мне о Дароне.

– Он был моей первой любовью, – сказала она. – А когда это в первый раз, тебе не с чем сравнивать. Я и предположить не могла, что всё так обернётся… хотя, полагаю, этого никто не знает заранее.

– Почему вы расстались? – Этот вопрос давно меня интересовал, и теперь я решил, что выждал достаточно перед тем, чтобы его озвучить.

– О, по множеству причин, – сказала Карен. – В основном из-за того, что хотели разного от жизни. Мы поженились ещё студентами. Он хотел заниматься продажами в печатном бизнесе, как его отец – тогда печатное дело ещё считалось хорошей карьерной перспективой, – и чтобы я тоже поскорее начала работать. Но я хотела остаться в университете, поступить в аспирантуру. Он хотел дом с большим участком в пригороде – я хотела путешествовать и не быть привязанной к одному месту. Он хотел немедленно заняться семейной жизнью; я же хотела повременить с детьми. На самом деле…

– Что?

– Ничего.

– Нет. Скажи мне.

Карен какое-то время молча вела машину. Потом сказала:

– У меня был аборт. Забеременела – глупо, правда? Забыла принять таблетки. Так вот, я не сказала об этом Дарону, потому что он стал бы настаивать на том, чтобы сохранить ребёнка.

Я сознательным усилием подавил естественную реакцию на удивление – глупо захлопать глазами. Они поженились в 1980-е, сейчас 2040-е. Если бы Карен оставила ребёнка, ему бы сейчас было около шестидесяти… и он бы также направлялся бы сейчас на похороны человека, который был его отцом.

Я практически ощутил водоворот мировых линий, туман жизней, которые могли пойти иначе. Если бы Карен не прервала ту беременность десятки лет назад, она ради ребёнка могла бы остаться с Дароном… что означало, что она, вероятно, никогда бы не написала «Диномир» и его продолжения – к писательству её приобщил второй муж. А это означало, что она никогда не смогла бы позволить себе услуги «Иммортекс». И была бы сейчас просто очень старой дамой, страдающей от больных суставов.

Мы въехали на парковку похоронного бюро. На ней было много свободных мест, но Карен припарковалась на одном из мест для инвалидов.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Что? Ой. – Она включила задний ход. – Сила привычки. Раньше, когда я ещё водила, мы имели право пользоваться такими местами – мой бедный Райан передвигался с ходунками.

Она нашла другое место для парковки, и мы вышли. Я считал, что у нас в Торонто в августе жарко; здесь же было как в доменной печи и к тому же влажно, как в парной.

Другая пара – какое многозначное словосочетание! – опережая нас, входила в здание. Должно быть, расслышав звук наших шагов, мужчина придержал дверь, для чего ему пришлось обернуться.

От удивления у него отвисла челюсть. Господи, как я устал от того, что на меня пялятся! Я выдавил из себя то, что считал своей лучшей постановочной улыбкой, и перехватил дверь. Мы с Карен вошли. Сегодня здесь было три скорбящие семьи; указатель в вестибюле направил нас в нужное помещение.

Гроб был открыт. Даже с такого расстояния я мог разглядеть тело, пытающееся казаться живым.

Ну да. Мне ли об этом говорить.

Разумеется, все взгляды тут же устремились на нас. Женщина лет, наверное, под восемьдесят – примерно ровесница Карен – поднялась со скамьи и подошла к нам.

– Кто вы? – спросила она, глядя на меня. Её голос был слаб, а глаза покраснели.

Этот вопрос, разумеется, я много раз задавал себе в последнее время. Однако прежде, чем я успел произнести хоть слово, Карен ответила:

– Он со мной.

Морщинистое лицо повернулось к Карен.

– А вы кто?

– Я Карен, – ответила она.

– Да? – сказала женщина, явно ожидая продолжения.

Карен, казалось, не хотела произносить свою фамилию. Здесь, в окружении настоящих Бесарянов – Бесарянов по рождению или в силу длительного замужества, – она, должно быть, не была уверена, что имеет на неё право. Но потом она всё-таки сказала:

– Я Карен Бесарян.

– О… Господи, – сказала женщина, щуря глаза и вглядываясь в молодое синтетическое лицо Карен.

– А вы?.. – спросила Карен.

– Джули. Джули Бесарян.

Я не знал, сестра она Дарону или ещё одна его вдова, но Карен, похоже, знала; она наверняка помнила имена своих бывших золовок, если таковые были.

Карен протянула Джули руки, словно в выражении соболезнования, но та лишь посмотрела на них и не пошевелилась.

– Мне всегда было интересно, как вы выглядели, – сказала Джули, снова переводя взгляд на лицо Карен.

Значит, другая вдова. Карен едва заметно вскинула голову.

– Теперь знаете, – ответила она. – На самом деле сейчас я выгляжу ненамного старше, чем когда мы с Дароном были вместе.

– Я… простите, – сказала Джули. – Простите меня. – Она посмотрела на своего мёртвого мужа, потом снова на Карен. – Я бы хотела, чтобы вы знали: за все пятьдесят два года нашей с Дароном совместной жизни он ни разу не сказал о вас плохого слова.

Карен благодарно улыбнулась.

– И он очень радовался вашим успехам.

Карен слегка кивнула.

– Спасибо. Кто здесь из семьи Дарона?

– Наши дети, – сказала Джули, – но вы их вряд ли знаете. У нас родилось две дочери. Они скоро вернутся.

– А его брат? Его сестра?

– Григор умер два года назад. А Наринэ вон там.

Голова Карен повернулась к ещё одной старой женщине, опирающейся на ходунки, которая разговаривала со среднего возраста мужчиной.

– Я… я подойду поздороваюсь, – сказала она. – Выскажу соболезнования.

– Конечно, – ответила Джули. Женщины отошли, а я обнаружил, что прохожу в переднюю часть помещения, где стоит гроб, и там вглядываюсь в лицо покойника. Я не думал о том, чтобы это сделать, – но мне стали очевидны намерения моего тела, и я не стал накладывать на них вето.

Не могу сказать, что все мои мысли доброжелательны и уместны, довольно часто хочется, чтобы они вообще не приходили в голову. Но они приходят, и я вынужден их принимать. Этот человек там, в гробу, делал то, чего я никогда не сделаю: касался её во плоти, сливался с ней в природной, животной страсти. Да, то было шестьдесят лет назад… задолго до моего рождения. И я не злился на него за это; я ему завидовал.

Он лежал скрестив руки на груди и выглядел очень спокойным. Спокойным – и очень старым: лицо изборождено морщинами, голова практически лысая. Я попытался представить себе это лицо молодым. Был ли он в молодости красавцем – и насколько много тогда это значило для Карен? Но я не мог сказать, как выглядел этот человек в двадцать один, в возрасте, когда она вышла за него замуж. Ну да ладно, скорее всего, лучше не знать.

И всё же я не мог отвести взгляд от его лица, такого, каким моё собственное теперь уже никогда не станет. Однако нас разделяла не только внешность; этот человек – Дарон Бесарян – был мёртв, а я, вероятно, никогда не умру. И до сих пор пытаюсь это осознать.

– Джейк?

Я выпал из своего транса. Карен приближалась ко мне очень короткими шажками; на её искусственную руку опиралась Джули, по-видимому преодолевшая своё недоверие к ней.

– Джейк, – повторила Карен, подойдя ближе, – прости, что я вас сразу друг другу не представила. Это Джули, жена Дарона. – Очень тактично с её стороны не уточнять «вторая жена».

– Я глубоко сочувствую вашей утрате, – сказал я.

– Он был хорошим человеком, – сказала Джули.

– Не сомневаюсь в этом.

Джули немного помолчала, потом сказала:

– Карен рассказала мне, что с вами произошло. – Она указала тонкой скрюченной рукой на моё тело. – Я, конечно, немного слышала об этих вещах – я всё ещё смотрю новости, хотя они по большей части вгоняют меня в депрессию. Но я и подумать не могла, что познакомлюсь с кем-то настолько состоятельным, чтобы…

Она замолчала, и я не нашёл, что сказать в ответ, так что просто ждал, что она продолжит. И она в конце концов заговорила снова.

– Простите, – сказала Джули. Потом посмотрела на гроб и снова на меня. – Я не хотела бы того, что есть у вас, – только не без моего Дарона. – Она коснулась моего синтетического запястья своей рукой из плоти и крови. – Но я вам завидую. Мы с Дароном были вместе всего пятьдесят лет. Но вы двое! У вас впереди ещё столько времени! – В её глазах снова блеснули слёзы, и она опять посмотрела на своего мёртвого супруга. – О, как я вам завидую…

* * *

Вскоре после прибытия на Луну я слышал, как кто-то в шутку сказал: «Одно из преимуществ лунной жизни в том, что здесь нет адвокатов». Но, разумеется, это было не совсем так: мой новый друг Малкольм Дрэйпер был адвокатом, пусть и, по его собственным словам, в отставке. Так что было естественно обратиться к нему за советом относительно моих затруднений. Я позвонил ему по внутренней телефонной сети Верхнего Эдема – единственной, к которой имели доступ здешние обитатели.

– Привет, Малкольм, – сказал я, когда его легко узнаваемое лицо появилось на экране. – Мне нужно с вами поговорить. Есть минутка?

Он приподнял седые брови.

– Что стряслось?

– Мы можем где-нибудь встретиться? – спросил я.

– Конечно, – ответил Малкольм. – Как насчёт оранжереи?

– Отлично.

Оранжереей называлось помещение пятидесяти метров в длину и ширину и десяти метров в высоту, полное тропических растений и деревьев. Это единственное место во всём Верхнем Эдеме, где воздух влажный. Огромное разнообразие цветов казалось пёстрым даже мне; представляю, какое буйство красок и оттенков видит Малкольм. Конечно, растения предназначались не только для борьбы с ностальгией жильцов; они были составной частью системы регенерации воздуха.

Нечастые посещения оранжерей в Торонто – «Аллан-гарденс» была моей любимой – приучили меня к медленным, неспешным прогулкам, словно в музее, от одного информационного стенда к другому. Но на Луне ходят по-другому. Я видел исторические кадры астронавтов «Аполлона», подпрыгивающих на ходу, – а ведь на них были надеты скафандры, которые весят больше, чем сам астронавт. У нас же с Малкольмом, одетых в спортивные шорты и футболки, не подскакивать просто не получалось. Это наверняка выглядело смешно, но мне было не до смеха.

– Так что же случилось? – спросил Малкольм. – Почему такое кислое лицо?

– Появился способ лечения моей болезни, – сказал я, глядя на переплетение лиан.

– Правда? Так это же здорово!

– Да, только вот…

– Только вот что? Вы должны прыгать до потолка. – Он улыбнулся. – Ну да, вы и так подпрыгиваете на каждом шагу, но радости в вас что-то не заметно.

– О, я очень рад тому, что лечение нашлось. Вы себе не представляете, каково мне было все эти годы. Но, в общем, я поговорил с Брайаном Гадесом…

– Да? – сказал Малкольм. – И что же сказал этот хвостатый?

– Он не отпустит меня домой, даже когда меня вылечат.

Мы пропрыгали ещё несколько шагов. Малкольм время от времени взмахивал руками, чтобы удержать равновесие, и он явно тщательно обдумывал свои слова. Наконец он произнёс:

– Вы и так дома, Джейк.

– Господи, и вы туда же? Условия, на которых я согласился поселиться здесь, изменились. Знаю, что контрактное право не ваша специализация, но должно же быть что-то, что я мог бы предпринять.

– Типа чего? Улететь обратно на Землю? Вы и сейчас там: новая версия вас живёт там в вашем доме, вашей жизнью.

– Но я оригинал. Я важнее.

Малкольм покачал головой.

– «Два Джейка», – сказал он.

Я посмотрел на него; он отводил от лица свисающую сверху листву.

– Что?

– Никогда не видели? Это сиквел к «Чайнатауну», одному из любимых моих фильмов. Первая часть была сказочно хороша, а вот «Два Джейка» – дешёвка.

– О чём вы говорите? – Я даже не пытался скрыть своё раздражение.

– О том, что сейчас есть два Джейка. И может быть, вы и правы: возможно, оригинал действительно важнее сиквела. Но вам будет очень трудно это доказать кому-либо помимо вас или меня.

– А вы не могли бы мне помочь… ну, в профессиональном качестве?

– Адвокат полезен лишь в инфраструктуре, поддерживающей судебный процесс. Мы же на Диком Западе. Здесь словно фронтир – ни полиции, ни судов, ни адвокатов, ни тюрем. Тот, кто сейчас вместо вас на Земле, возможно, в состоянии что-то изменить – хотя не вижу, зачем бы ему это понадобилось, – но вы здесь не можете сделать ровным счётом ничего.

– Но теперь я проживу ещё десятки лет.

Малкольм пожал плечами.

– Я тоже. Мы отлично проведём время. – Он обвёл рукой окружающий нас сад: – Это правда замечательное место, чтоб вы знали.

– Но… но у меня есть кое-кто там, на Земле. Женщина. Теперь всё по-другому, вернее, будет по-другому, когда мне сделают операцию. Я должен отсюда выбраться; я должен попасть домой – к ней.

Мы прошли ещё немного.

– Гринсборо, – пробормотал Малкольм тихо, словно про себя.

– Ещё один никому не известный фильм? – Моё раздражение не унималось.

– Не фильм. Это из истории. Истории моего народа. На юге США раньше всё было отдельно для чёрных и белых, и, разумеется, чёрным доставалось что похуже. Так вот, в 1960 году один чернокожий студент колледжа зашёл в белый сектор кафетерия в «Вулворте» – это такой большой универсальный магазин – и попросил, чтобы его обслужили. Ему отказали и велели убираться из магазина. Он не ушёл и устроил там сидячую забастовку; эта мода распространилась на другие заведения только для белых по всему Югу.

– И что?

Малкольм вздохнул, видимо, потрясённый моим невежеством.

– Они победили путём мирных протестов. Буфеты были десегрегированы, и чёрные получили те же права, что другие люди имели всегда. Участники бойкотов заставили людей у власти признать, что нельзя вытолкать кого-то взашей только из-за цвета его кожи. Так вот, вы не более чем кожура, мой друг, – сброшенная кожа. И возможно, вы заслуживаете признания своих прав. Но, как и тем храбрым молодым людям, если вы хотите их иметь, вам нужно их потребовать.

– Как?

– Найдите место, которые вы могли бы занять, и откажитесь покинуть его, пока вам не дадут то, чего вам нужно.

– Думаете, это сработает? – спросил я.

– Раньше срабатывало. Конечно, вы не должны прибегать ни к чему насильственному.

– Я-то? Да никогда в жизни.