– Вот так все и было, – тяжело вздохнув, закончил свой рассказ о минувших событиях Юр и в упор посмотрел на Калина. В глазах читался вопрос: осуждает или нет?

Мальчик сидел, молча опустив голову, а по щекам его текли слезы, капая у ног крупными кляксами на потемневшие от времени половые доски.

– Мама где? – еле выдавил он сквозь слезы.

Юр посмотрел на дверной проем, ведущий в родительскую спальню.

– Спит она, – тяжело вздохнул. – Бабы там, соседки, хлопотали над ней, настойками успокоительными да отварами всякими отпаивали. Не дайте Боги, опростается раньше срока… еще и это дитя потеряем.

Калин так и сидел недвижимой куклой, ничего не видя вокруг, только слушал отца, корил себя и лихорадочно размышлял над тем, как все исправить.

– Я… верну… их, – борясь со спазмами, давившими горло, просипел Калин. – Верну. Клянусь, отец…

Юр молча опустил свои тяжелые, широкие ладони на мелко дрожащие, такие хрупкие плечи сына.

Лучины над телом покойника догорали. Служитель храма, не переставая бубнить молитву, периодически заглядывая в здоровенную книгу, недобро зыркнул на своего служку. Тот встрепенулся, словно ото сна, и поспешно сменил в светце лучины. Монотонный басовитый голос чтеца заполнял собою все пространство помещения, будто туман, такой густой, что его, казалось, можно было потрогать.

* * *

Люта похоронили на следующий день, подпалив погребальный костер на закате. Собралась вся деревня. На похороны главы пяти Старейшин приехал Княжеский управляющий. После ритуальной церемонии он подошел к Юру.

– Здрав будь, многие лета тебе, – приветствовал он нового главного Старейшину, виновато опустив глаза в землю.

– И тебе не хворать, Стривор, – нехотя, сквозь зубы прорычал Юр, наградив старика испепеляющим взглядом.

– Не мог я… – проблеял тот, прекрасно понимая, в чем его винят, а главное, он и сам себя чувствовал виноватым.

Не только Юр, все селяне недобро косились на управляющего, и в их взглядах явственно читалось желание поднять его тщедушное тело на вилы, разорвать на куски и скормить скотине. Стривор нехотя поежился от привидевшейся картины. В горле запершило, захотелось пить. Старик прокашлялся.

– Не мог я скрыть от имперского десятника недоим, не имел права по закону.

Юр горой навис над управляющим, играя желваками.

– По закону? – прорычал он пуще прежнего, до хруста сжав кулаки. – Значит, это законно – забирать детей, не достигших уговоренного возраста? Троих! Ты слышишь меня, троих увезли! – Возвышался он над стариком, как разгневанный Тор над врагами своими. – Я – деревенщина, чту законы Империи, а они, представители этого закона, клали на него с горы высокой в собственную выгоду! О каком законе ты мне теперь говоришь?! Зачем явился на тризну?!

Старик отступил на два шага назад от разгневанного Старшего селений.

– Роду вашему уважение выказать да с тобой поговорить хотел, новый Старший. Согласен, нарушили они закон нашего светлейшего Императора, и о том я доложу князю в обязательности, как только он вернется, и о бесчинствах сиих в подробностях поведаю ему. Я очень надеюсь на то, что не спустит князь этого просто так, все же лично с Императором знаком, и накажет Светлейший псов своих за превышение власти. Боги мне в свидетели, от всей души того желаю. И еще я хотел спросить, чем могу хоть немного утешить скорбь вашу? Может, средства на что-то выделить?

Юр недобро усмехнулся и угрожающе оскалился:

– На недоим нужно было средства выделять, чтобы беды этой не случилось, а теперь засунь упомянутые средства себе знаешь, куда?

Сделал шаг вперед, но вовремя остановился, нервно повел плечом, борясь с желанием придушить этого человека, отвернулся от греха подальше, и отошел в сторону, все так же сжимая кулаки и громко сопя, как бык.

К нему подошел Калин.

– Батя, пусть вольную мне даст или что там делается, чтобы со счетов человека списать. Не хочу, чтобы у вас проблемы были после моего ухода.

Юр зажмурился на миг, скрипнул зубами – решение это давалось непросто, с болью на сердце, и, не поворачиваясь, заговорил со Стривором:

– Ты слышал, о чем мой сын попросил? Выпиши ему вольную, Стривор.

Глаза старика удивленно округлились, он стоял и переводил взгляд свой то на мальчишку, то на его отца.

– Ну… а… э… – замялся управляющий. Подобное никак не входило в его планы – потерять еще одного человека. Да князь точно с него шкуру спустит по приезде. – Зачем это еще? Куда это он собрался уходить? Нет, не пущу!

Юр стоял все так же спиной к старику и говорил не громко, но слышно, потихоньку набирая обороты:

– Хочешь помочь, так помоги! – пробасил он. – А если нет, так на эту тему и говорить тогда не о чем больше до приезда князя. И еще. С семьей Савы разберись: у него сына забрали, которому двенадцати лет отроду не исполнилось, – не спеша развернулся к Стривору и уперся в несчастного тяжелым взглядом, – так же, как и моим дочерям.

Но старик недаром занимал свое место, и сломить такой характер было сложно.

– Крут ты, Юр. Да, род твой древний, фамильный, понимаю, что по крови ты выше меня, но управляющий тут пока что я, и ты мне не указ. Как сам решу, так и будет. Не дави басом своим, – ответил он не менее властным и командирским голосом, одарив Юра сердитым взглядом человека, знающего себе цену.

Юр выдержал «обратку» и, усмехнувшись ядовито, продолжил:

– За язык тебя не тянули, сам с помощью вызвался. Тебе сказали, в чем она надобна, так помогай, а нет – так на нет и суда нет. Князь вертается, тогда все и порешает: и как обиду загладить, и как дело уладить. Да и ему виднее, чего ты мог сделать для сохранения его народа, а чего – нет.

Управляющий заметно побледнел. Сухо закашлял в кулак.

– Водички бы, – выдавил он хрипло, – чего-то в горле пересохло.

Девочка лет семи, видимо, подосланная родителем, поднесла Стривору деревянный резной ковш с колодезной водой. Дед благодарно кивнул, принимая посудину, и жадно приложился к краю, капая себе на рубаху.

– Угу, испей, испей водицы, – недобро улыбнулся Юр, – полезно. Не дай Боги, помрешь раньше времени, кто потом перед князем ответ держать станет за тебя.

Услышав такие речи, Стривор подавился, надсадно закашлялся, обливаясь еще больше и утираясь рукавом. Еле отдышался.

Юр продолжал буравить старика тяжелым взглядом.

– Ох, и шутки у тебя, Юр, – вернул ковш, обтер ладонью лицо, стряхнув лишние капли в сторону. – Недобрые шутки, злые.

– Я и не шутил. Ну, так что, будет от тебя обещанная помощь, али как?

Управляющий тяжко, в голос, вздохнул, покачал головой.

– Куда же мне деться-то, коли обещал. Я слов на ветер не бросаю. Так и быть, отпишу мальчишку. И Саве уплачу за горе. Все или еще чего есть?

– Все, – буркнул Юр, взирая на еще дымящееся погребальное костровище, тяжело выдохнул в бороду.

Народу вокруг столпилось много, но никто не смел подать голоса, внимательно слушая разговор главы Старейшин и управляющего, проникаясь к первому уважением и не так уже сильно ненавидя второго. Селяне сгорали от любопытства – куда это собрался Калин и сколько заплатят Саве за «горе» – нелюбимого сына-лентяя, от которого те и рады были избавиться. Мыслей у людей хватало, как светлых, так и алчных, завистливых. Стривор уехал, за поминальный стол не сев, а люди поели, попили и, отгуляв тризну, разбрелись по домам. У каждого были дела, хозяйство ожидало… несмотря ни на что, жизнь продолжалась…

* * *

Стривор, как и обещал, убрал мальчика из списка. Буквально, на второй же день, к вечеру, от него прикатил на самоходке посыльный и привез вольную на ребенка и кошель монет Саве.

На эту сумму можно было нанять помощников, снести старую хату и выстроить новую, просторную, да еще и на сарай просторный, да на вторую навку хватило бы. Но он одел и обул на зиму жену и всех оставшихся шестерых детей. Седьмому, новорожденному, приобрел мягкой ткани на пеленки, поэтому о сарае и второй навке пришлось позабыть, но строительство новой хаты начал – нанял людей. Старшие сыновья помогали и отцу, и брату, а вот соседи косились с завистью и осуждением. Бывало, и поговаривали, что Сава попросту продал мальчишку, чтобы вылезти из нищеты. Будто бы он виделся с десятником в дороге до того, как тот въехал в деревню, для этого и мотался на Котовой самоходке ни свет ни заря.

Калин давно был готов отправиться в путь. Отец не хотел его отпускать, хотя и наотрез не отказывал. Все же и у него тлела в душе надежда, что этот новый сын неспроста пришел в тело его умершего мальчика, и Боги далеко не глупы: кому знать будущее, как не им, Великим. Но отеческое сердце ни в какую не хотело расставаться с оставшимся единственным ребенком – отрадой израненной души. Да и жена как перенесет еще одну утрату? Не станет ли ей еще хуже? Не повредится ли рассудком? Вот он и тянул время, не отпускал сына в дорогу, хотя тот и сам все видел и не менее отца боялся за здоровье матери и не рожденного младенца, потому и сидел дома.

Уже первый, тонкий лед сковал лужи, а Инала все лежала с того самого дня. Она даже в последний путь свекра провожать не вышла.

В день похорон, застав бледную женщину в дверях, знахарка Веда сказала ей:

– Лют простит твое отсутствие, а вот потерю внука – нет, – и снова уложила в постель.

Время шло. Народ шептался, косясь на Калина, поговаривали про Бога Мести и про пророчество Взоры, которое все же сбылось, правда не там и не так, как они ожидали изначально. К всеобщему удивлению Взора вновь перешагнула порог дома старосты и, упав на колени, молила о прощении за поступок своей дочери. Марта же все это время даже во двор не выходила – боялась, а может, и совесть мучила, кто знает. Юр не стал ее трогать и людям запретил, но она все равно не показывалась, затворившись в темной хате, и, если бы не старая мать, то верно померла бы с голоду.

Тогда же бабка сказала, что вновь ей было видение: узрела она воина странного да страшного, и были у того воина такие же письмена кровавые на коже, потому как и в него дух вошел, как в Калина ранее. Но утухли те письмена уже давно, а воин сам укрылся от людей в месте потаенном, непроходимом. В болотах он живет, и Калин должен обязательно идти к нему в болота те…

Услышав эти речи, Инала, из последних сил приподнявшись на локтях, слабым, надрывным, но яростным голосом начала высказывать старухе все, что накипело:

– Ах же ты, гадина старая, под корень род извести захотела! Карга трухлявая, да я тебя сейчас сама в эти топи сведу и притоплю там к бесам глотовым. Вон! Пошла вон из дома моего, проклятая! И твоего духу, дурью обкуренного, чтобы рядом с сыном моим не было!

Знахарка Веда, которая на удачу оказалась в этот час у пациентки, кинулась к разнервничавшейся женщине с отваром в крынке.

– Тише, ты тише, полоумная, успокойся. Дитя побереги! Пей сейчас же! – сунула она отвар Инале под нос. – Пей, говорю!

Старуха вжала голову в плечи, сгорбилась еще больше и шмыгнула в двери, пока цела и дело не дошло до членовредительства. Юр вышел вслед за ней.

– Постой, – негромко окликнул он незваную гостью. – Расскажи мне все, что ты видела, подробно. И впредь, если чего еще привидится тебе, к жене моей не ходи, мне лично рассказывай, без свидетелей.

Бабка насторожено покосилась на мужчину.

– Ты веришь мне, Юр? Веришь? Я видела его в болотах, – зашептала хриплая старуха скрипучим голосом, постоянно оглядываясь по сторонам. – Он единственный, кто способен помочь сохранить мальчишке жизнь и дать сил для задуманного. Твой сын не прост, и воин тот не прост, у них есть таинственно схожее… Они должны встретиться. Так хотят Боги. Они меня послали указать Калину путь его.

– И ты знаешь, где этот воин?

– Известно мне только то, что живет он в непроходимых болотах, но Боги покажут путь, когда придет время. Они покажут дорогу, покажут… – бабка закачалась, кажется, войдя в транс. – Я сама пойду с твоим мальчиком, – шептала она с закрытыми глазами. – Я отведу, отведу его домой…

Юр уже услышал все, что было нужно, а на плохо слышимое бормотание внимания не обратил. Слегка тряхнув бабку за плечо, возвратил ее на землю обетованную и, вглядевшись в ее открывшиеся глаза, убедился – уже вернулась.

– Я верю тебе, Взора, но сына с тобой не пущу, – сказал он, глядя в лицо ведуньи.

Взора нахмурилась.

– Ты претишь Богам, Юр, – проскрипела бабка, потирая сухонький костлявый кулачок ладонью и разминая пальцы.

– Нет, Взора, не права ты. Кто я такой, чтобы им претить. Калин увидится с этим воином, раз того желают Боги, но только я пойду вместе с сыном.

– Да будет так, – проскрипела старая женщина и, почтенно кивнув на прощанье, поковыляла к калитке, переваливаясь, как утка, с ноги на ногу.

Когда уснула Инала и ушла врачевательница, Юр усадил сына за стол, пересказал все то, что узнал сегодня от Взоры, и еще раз вспомнил прошлое ее пророчество.

Мальчик сидел, задумчиво глядя в одну точку и не замечая того, как крутит на столе пустой глиняный стакан.

Он не разделял религиозных страхов отца, потому что не верил в Богов, особенно после того, как узнал их в лица, найдя статуэтки и многое другое в ящиках музейного склада. Он даже прихватил оттуда несколько полезных вещей, но как рассказать об этом отцу и объяснить, что те, кого они считают младшими Богами, вовсе ими не являются? Как? Это знание убьет в отце веру. Великую веру в силу, в чудо, в защиту. Ведь все происходящее вокруг можно объяснить наукой? Или нет? Тогда как же разобраться с предсказаниями этой противной старухи? Кто и зачем в таком случае посылает ей странные видения? Боги? Какие Боги тогда?

Мальчик застонал, взялся за голову. Мысли терзали его разум и душу.

Юр молча наблюдал за сыном. Не мешал.

В мире происходит много необъяснимых вещей, и все, что невозможно объяснить наукой, сваливают на высшие силы и, чем народ темнее в знаниях, тем больше он приписывает Богам, тем самым интуитивно защищая себя. Все эти запреты под страхом кары небесной и геенны огненной в итоге хранят людей от множества страшных ошибок и жутких поступков. Если у человека не было бы страха, что его покарают в любом случае, и как не прячь дурное – Боги всевидящи, то в мире было бы гораздо больше зла. В таком случае, получается, что нет никаких Богов, и люди придумали себе запреты и кары для сдерживания. Но, в таком случае, кто тогда творит чудеса? А призраки и колдовство откуда? Как это объяснить? В колдовство Калин тоже не верил, до недавнего времени, пока не стал обладателем семейного клинка.

Рука мальчика сама собой потянулась к ножу, крепко сжала рукоять, почувствовав мягкие толчки пульсирующего тепла.

«Идти с полоумной бабкой-наркоманкой к чертям на задворки ради сомнительной встречи с возможно и не существующим воином-отшельником, рискуя своей жизнью и жизнью отца?» – ум заходил за разум, голова начала болеть, мальчику просто хотелось взвыть и забиться в темный угол от всего и от всех, но ему нужно принять какое-то решение – отец ждал ответа.

Размышления прервал голос матери, неожиданно поднявшейся с постели.

– Чего вы тут сидите, полуношники? – Инала вышла из спальни, слегка пошатываясь, растрепанная, в длинной ночной рубашке. Глаза ее, воспаленные от слез, все никак в норму не приходили потому, что плакала женщина ежедневно, почти постоянно. – Идите спать, – сказала она слабым, дрожащим голосом, растеряно блуждая взглядом по комнате, – Калину столько дел ведь на завтра, да и тебе не меньше.

Юр подхватил жену под локоть, усадил на лавку, налил в стакан молока.

– На, испей. Теплое.

Она ничего не выражающим взглядом посмотрела на места, где обычно сидели девочки, и слезы вновь двумя дорожками потекли по щекам.

– Мам, меня Стривор в ученики берет, – вдруг ни с того ни с сего соврал Калин. – Я должен уехать, ты не против?

– Что? Что ты, сказал, сынок? – посмотрела она растерянным взглядом на сына, медленно повернула голову в сторону мужа. Говорила она медленно, будто вспоминала каждое слово. – Ты это слышал, Юр? Как это, к Стривору? Чему он нашего мальчика научить сможет?

Юр с болью в сердце смотрел на еще недавно прекрасную супругу. Теперь же перед ним сидела, казалось, чужая, бледная, изможденная женщина, на вид гораздо старше, чем его Инала. Красные глаза и черные круги под ними, лицо осунулось, глубоко залегли морщины, волосы спутанные, и только сейчас Юр заметил, что почти седые, а на белесых щеках блестели две мокрые дорожки от не просыхающих слез.

Он опустил взгляд в стол и принялся врать, чего ранее не делал никогда:

– Пусть поедет, не держи его, Инала, не всем же в нашем роду быть деревенщинами. Выучится и станет наш Калин важным человеком. Уж, слава Богам, род наш позволяет даже в столице на обучение поступить, не то, что у ключника безродного. Денег у нас на такую учебу нет и связей тоже, а вот фамилия есть, и этого не отнять. Приглянется наш сын князю, глядишь, и поможет в люди выбиться.

Инала, насмешливо вскинув бровь, криво улыбнулась одним уголком иссохших губ.

– Неужто ты сына нашего в бояре пророчишь? – прошелестела она севшим до шепота голосом.

Слова супруги почему-то так задели Юра, что вдруг, неожиданно даже для себя самого, он слегка вспылил:

– Не быть ему боярином, – басовито пробурчал он, не поднимая глаз на жену, – и даже счетоводом не быть, коли ты его от юбки своей не отпустишь. Есть таланты у ребенка, есть и люди, что помочь могут, а ты держи его дома, пусть сидит, охотой промышляет, это у него тоже неплохо выходит.

Калин сидел, уткнувшись подбородком в грудь и положив руки на колени, скрупулезно вычищал грязь из-под одного ногтя другим, до боли закусив нижнюю губу.

Инала посидела молча пару минут, потом тихо поднялась с лавки и нетвердым шагом ушла в спальню. Стакан с молоком так и остался стоять на столе не тронутым.

Юр прокашлялся и изрек:

– Ну, вот и поговорили. Права мать – завтра вставать рано, работы много, иди, укладывайся спать. А этот вопрос мы позже порешаем. Не боись. Уж коли ты решился, я уговорю ее.

* * *

Калин еще долго не мог уснуть, все лежал и слушал тяжелые, мрачные шаги отца, который бродил под окнами во дворе, нарезая очередной круг. Отец медленно вышагивал под перекличку звезд уже не один час и все думал, думал, думал… Бывало, и вслух рассуждал, а еще говорил с Мурайкой, что Калин тоже слышал, вернее сказать, видел, нечаянно поймав ментальную волну, как в радиоэфире. Вот и не спалось мальчишке, а рассвет все близился, скоро вставать…

Юр все разложил уже по полочкам: и кому за женой приглядеть в его отсутствие, пока он с сыном по болотам бродить будет, а это неделя, наверное, никак не меньше. И на кого хозяйство оставить – тоже придумал. Не мог он придумать лишь одного: на чьи плечи переложить свой пост Старейшины на время похода. И еще одна мысль сильно терзала его душу – а правильно ли он поступит, если отпустит сына в столицу за девочками? Не сгинет ли там его мальчик вместе со всеми? Вернется ли? Нет, навряд ли он исполнит задуманное и вернет сестер и друга, да и сам, верно, погибнет. Каким бы непростым он ни был, обученным и умелым, но как ни крути, Калин всего лишь ребенок – мальчишка одиннадцати лет от роду, и переть против имперской системы у него никаких сил не хватит. Выходит, что как ни крути, а силенок-то маловато у подростка для задумки этой. Ему бы подрасти, подучиться искусствам боевым… но что он может дать сыну? Чему научит, если сам наукам военным не обучен. Деревенщина…

Сильно задел его тот недомерок в черных кожаных одеждах, с плетью в руках. Лет-то пареньку едва ли двадцать наберется, да весу в три раза меньше, чем у него самого, а как врезал… Вырубил с одного тычка… а мог бы и убить с неменьшей легкостью. Вот бы Калина к такому в ученики отдать на годик-другой, но где сыскать подобного человека? Может, и права Взора, надо сходить в эти болота… первое же ее пророчество сбылось, глядишь, и тут правду сказывает, а не бред после дурман травы несет. Тут еще и Мурайка маслица в огонь подлила, показав в виртуале картинку – в позапрошлом году она видела, как человек на самой границе у болот охотился на грюма, мутанта-медведя. Нормальные люди этого зверя десятыми тропами обходят и, лишь завидев след, в ужасе бегут подальше от тех мест, а он в одиночку и завалил. Мда… Возможно, вполне возможно, это и есть тот самый воин, о котором Взора сказывает.

Юр уселся на ступеньку, крутя в пальцах вынутую из шерсти на Мурайкиной морде сухую травинку, размышлял:

«Ну, ничего, времени пару дней еще есть, погоды днем пока стоят вполне себе терпимые по холоду – ночевать в лесу можно, вот только, жену уговорю да, наверно, схожу в Храм и попрошу Сергия подменить меня по долгу службы, ну и жертву Богам перед дорогой дальней принесу…»

– Ну, вот и хорошо, ну, вот и порешали, – бубнил он себе в бороду чуть слышно. – Ну, что, Мурочка, сама походишь пока до лесу и обратно? Молодца. А доиться Марьянке дашься? Ну, умница ты моя, ну иди, иди – поглажу.

Животное, сделав к Юру пару шагов, опустило рогатую голову, подставляя морду, и довольно зажмурило свои овальные глазища.

– Ты тут присматривай за всеми, – говорил Юр навке, нежно проводя кончиками пальцев по волоскам над носом. – Иналу мне береги.

Мурайка отослала Юру ответ, как она с палкой в зубах скачет перед Иналой и виляет от счастья своим мощным тазом, мотая хвостом в разные стороны и распугивая несчастных сивучей.

Юр рассмеялся.

– Нет, Мурачка, ты лучше собаки. Давай, милая, я тебе водички подыму из колодца, испей да поди, погуляй. Глянь, светло уже, и солнышко скоро подымится, а я Калина сейчас разбужу да схожу-ка к Сергию, побеседую с ним трохи, глядишь, и придет еще какая мысля путная в голову мою дурную. Ох, батька, батька, что же ты так рано меня одного-то оставил…

От воспоминаний о казни у Юра так сильно защемило сердце, что потемнело в глазах. Он застонал, прижав ладонью грудь, лицо исказила гримаса боли, как физической, так и моральной, и которая из них терзала яростней – не разобрать. Очень хотелось закричать во все горло, но с губ сорвался лишь глухой стон. Юр кулем завалился набок.

Мурайка ткнула притихшего человека мордой в лицо, лизнув один раз, и бросилась к окну, ведущему в комнату детей. Высадив его мордой, хрипло заорала:

– Му-у-у-у-у!

Калин взлетел с кровати, как ошпаренный, и ничего не соображая, первым делом схватил нож, но получив от навки визуальную картинку, кинулся на улицу. У дверей он столкнулся с перепуганной матерью – Инала тоже проснулась от шума и поспешила узнать, в чем дело, только она на всех парах неслась в детскую и чуть не сшибла сына.

Что знал Калин о сердечных приступах? Да практически ничего кроме того, что человеку нужно немедленно дать свободный доступ к дыханию – убрать все то, что мешает, и напоить таблетками, предназначенными специально для этого. Но нужных лекарств у него нет, зато они должны быть у Веды. Перевернув отца на спину, мальчик оголил грудь, приложил ухо – сердце бьется, но прерывисто и с нарушением ритма. Бросился в хату за водой, спотыкаясь об половики… Попытался напоить отца, немного удалось. Кинулся обратно в помещение, снося по пути неудачно попавшийся под ноги табурет, в полумраке нащупал разделочную доску и, вынув из печи уголек, едва различая, написал:

«Юру плохо с сердцем! Срочно! Помоги!».

Перевернув попутно еще какую-то посуду, сломя голову вылетел во двор и заорал во всю глотку:

– Мурка! К Веде! Бегом!! – сунул доску в пасть навке и ломанулся открывать ей калитку.

Больше мальчик не знал, что делать, и бессильно взирал на распластанного отца, постоянно поглядывая в сторону улицы – время тянулось смолой…

Инала как встала столбам с распахнутыми в ужасе глазами, так в растерянности и стояла, сжимая свое лицо ладонями и бормоча одно и то же:

– Силы небесные, мамочки, Юрочка, что с тобой? Что с тобой…

Калин стянул с себя рубаху и принялся ею размахивать над лицом отца, нагоняя свежего воздуха, периодически смачивая его губы водой. Просто так, без действий он не мог сидеть и ждать.

Веда явилась босая, в ночной сорочке с накинутым поверх пуховым платком, но с корзиной со снадобьями, а следом прибежала и растрепанная, запыхавшаяся Марьянка, приемная дочка врачевательницы.

Своих детей Боги им с мужем не дали, а когда случился мор в округе, они взяли себе на воспитание сиротку. Прошло с тех пор много лет, девочке недавно исполнилось четырнадцать, и в этом году она прошла обряд взросления. Даже жених нашелся ей, и Веда сильно переживала, что с семьи он с неудачной, что лучше бы и не находился такой вовсе, но Марьяна уже взрослая, и родители не в праве запретить дочери идти замуж за этого голодранца. Хотя засватал он девочку как Императрицу – шелком. Вся деревня в тот вечер диву далась, а подружки дочкины слюной от зависти изошли, иные и ядом подавились. Дочь же, хоть и внешностью от местных сильно отличалась, но характером была послушна, работящая, а главное, что больше всего Веде нравилось, тяга у ребенка была к врачеванию, и получалось у нее это дело очень хорошо. Вот и в этот раз она не осталась досыпать в теплой постели, а побежала на помощь к человеку вместе с матерью.

Юра отпоили микстурами и кое-как затащили в хату. На кровать мужчину поднять не смогли: больно тяжел он оказался для двоих подростков и женщин, одна из которых сама еле на ногах стояла, и тяжести поднимать в ее-то положении вообще категорически запрещалось. Потому волокли мужчину трое, а Инала только настелила на полу одеял – туда его и уложили.

Юр ненадолго пришел в сознание, окинул всех блуждающим мутным взглядом и уснул.

– Это действие лекарства, – поспешила втолковать обеспокоившейся родне лекарка. – Он спать теперь где-то до обеда будет, а потом я ему других снадобий дам. Ничего, скоро поправится, не переживайте. Вовремя вы меня позвали, а главное, как верно болезнь-то подметили. Не знай я, чего случилось, могла бы не то взять, а бегать туда-сюда – это время, а время в этом случае ох как дорого. Мурайка-то ваша меня саму чуть к праотцам не отправила, напугав до полусмерти. Калитку вынесла напрочь, окно сломала да как взревет своим голосищем на всю хату. Ох, и переполоху натворила. А мужу теперь на сегодня задачка будет – починить разруху, – усмехнулась женщина. – Ну, ничего, пущай, а то калитка давно уже скрипела, а ему все некогда да некогда, заодно и окно сменит на новое.

– Ага, а я Феденьку кликну, пущай батьке поможет, заодно, глядишь, и сдружатся, – добавила Марьяна, тихонько хихикнув. – Навка ваша такая умная, удивительно просто. Наша дура ни в жизнь бы не сообразила, куда бежать и чего нести, а эта доску из пасти маме прямо в руки дала и топталась на месте, мычала и головой указывала в сторону вашего дома. Даже отец, не читая записки, понял, что у вас беда и надо к вам срочно поспешать. Вот бы и наша такая была, но где там, своенравная, да еще и куснуть может. Выдрессировал бы ты ее, как и свою, Калин. Смогешь?

Мальчик не успел ничего ответить, потому что в этот момент в хату вошел невысокого роста коренастый мужичок с аккуратно стриженой бородкой и длинными волосами, стянутыми кожаным ремешком на лбу.

– Здоровья у хату, – поздоровался вошедший.

Марьяна тут же подскочила к мужчине.

– Ой, папа. Да мы управились уже, вовремя успели. Видишь, спит дядька Юр.

– Вижу, хорошо управились, что человек у вас на полу валяется. Дюже хорошо, – и посмотрев на свою жену, спросил у нее: – На койку покласть али так надобно?

– Да можно и переложить, давай, подсоблю тебе, – поднялась Веда с лавки и принялась помогать мужу.

Калин тоже кинулся на помощь, но его отослали быстренько подготовить постель, что он с усердием и исполнил.

Отец проспал до вечера. Веда приходила несколько раз, поила обоих родителей настоями из трав – каждому от своего заболевания, и, в очередной раз объяснив мальчишке врачебные предписания, вновь уходила. Пару раз забегала и Марьяна глянуть, все ли в порядке и не нужна ли Калину какая помощь: поесть сготовить, больных накормить, но мальчик справлялся со всеми делами самостоятельно. Чему-чему, а кашеварить в своей жизни он научился уже давно, тем более, сейчас мама подсказывала, чего да как надо делать, а почистить, нарезать и сунуть в печь – это он и сам мог.

Вечером Инала лично кормила мужа с ложки и вообще, как только слег супруг, она заметно взбодрилась, взяла себя в руки и даже перестала без конца лить слезы. Калин не давал ей особо перетруждаться, но женщина прямо-таки рвалась в бой. День пролетел незаметно, так же минул и третий, и шестой… Оба родителя шли на поправку, а на седьмой день явилась бабка Взора.